Стержень

Николай Гаврилович Чернышевский. Фотография Вильгельма-Якоба Лауфферта. Источник: ТАСС

Он был вундеркинд, с малых лет поражавший окружавших его людей своими обширными знаниями. Любимым его занятием было делать выписки из лексиконов, этим он занимался на уроках в гимназии и отрывался только тогда, когда учитель спрашивал, знает ли он что-нибудь о том или ином предмете. Тогда худенький светловолосый мальчик вставал и без задержки докладывал, что писал о предмете немецкий ученый, английский ученый, французский ученый. Казалось, он и сам был лексиконом, наполненным знаниями. Его товарищи пользовались этим: зачем искать что-то в книгах, когда можно спросить Колю Чернышевского?

Тринадцатилетним мальчиком он помогал молодому человеку, старше его годами, готовиться в высшее учебное заведение. Чтение было его основным занятием, смыслом его жизни. «Без книги в руках трудно было видеть его; он имел ее в руках за завтраком, во время обеда и даже в течение разговоров». Человек, встретивший Чернышевского на улице в Петербурге в 1861 году, написал, что «Николай Гаврилович шел, читая книгу, от которой я отвлек его приветствием». Другой знакомый называл его «замечательно организованная голова».

«Замечательно организованная голова» с ранних лет думала о свободе и крепостном рабстве, о справедливости и несправедливости, о допотопных и новых людях и о революциях, которые в 1848–49 годах сотрясали Европу. Ему было двадцать лет, когда в кондитерской он прочитал в газете о роспуске национального собрания в Берлине. Потом шел по улице и плакал.

Встретивший меня знакомый спросил: что это с вами? о чем вы плачете? А я, знаете, иду, да и не чувствую, что у меня по лицу слезы текут».

Его мечтой было принять участие в революции, при этом он не обманывался в том, как это будет выглядеть и что именно будет происходить. «Меня не испугает ни грязь, ни пьяные мужики с дубьем, ни резня».

В Петербурге в его скромную квартирку часто приходили гости, иногда два-три одновременно, а бывало, что и целые компании. Приглашение к нему и встреча с ним вызывали у молодых людей восторг. «Я не верил своему счастью и чуть с ума не спятил от него». Все приходящие видели его в одном положении — пишущим. Он был сильно близорук, когда читал, держал книгу близко от лица, а когда писал, низко склонялся над бумагой. Спокойно, не выражая неудовольствия, Чернышевский отвлекался от письма и говорил с гостем, но как только тот отходил, тут же снова опускал лицо к бумаге и принимался писать.

Не пил никогда в жизни точно, а вот насчет не курил — не знаем: другие источники говорят, что он курил без перерыва, а на каторге у него был табак.

Его работоспособность была феноменальна. В своем маленьком кабинете он диктовал перевод «Истории» Шлоссера помогавшему ему студенту, а пока тот записывал, писал статью для «Современника» или, чтобы не терять времени, читал книгу. Подстать работоспособности была у него память, не ослабевавшая с годами, — что он однажды узнавал, то никогда не забывал.

Добавим: он знал английский, немецкий, французский.

Когда он учился в университете, то «лекции… посещал неопустительно, строго соблюдал посты, ходил в церковь, настольною книгою его была Библия». А иначе и быть не могло у сына саратовского протоиерея. Кстати, и Захар Елисеев, сотрудник «Современника», был сыном священника, окончил семинарию и Духовную академию, и Максим Антонович, критик, которого многие считали продолжателем дела Добролюбова и Чернышевского, был сыном дьяка и тоже окончил семинарию и Духовную академию. Мы только приведем здесь эти факты, а объяснит их пусть кто-то другой.

Но очень быстро и очень рано сын священника Чернышевский проверил веру анализом и испытал критикой. Когда его друг вбежал к нему на Пасху со словами: «Христос воскресе!», то сходу получил в ответ: «Это еще надо доказать!»

В Чернышевском была прямизна мысли, которая вела его от Бога — к отрицанию Бога как не имеющего точных доказательств существования, от смирения — к осознанию прав человека, от церкви — к социализму, к пониманию себя как свободного человека нового поколения, как «нового человека». Мысль его шла этим путем последовательно и твердо, и жизнь свою вслед за своей мыслью он тоже вел последовательно и твердо, не уклоняясь ни на шаг от прочерченной линии.

Он был враг существующего порядка — православия, самодержавия и народности, понимаемой как квасной патриотизм и верноподданническое умиление. Это читалось и вычитывалось из его острых и резких статей в «Современнике». Он был кумир молодых — слава его ширилась. Неблагонадежность в глазах власти — это был его отличительный знак, полученный задолго до того, как его привезли на гражданскую казнь к черному столбу с цепями на помосте на Конной площади. Это было что-то внутри него, то прямое и умное, то чувство собственной правоты и достоинства, которые никогда его не оставляли — даже в камере Алексеевского равелина, даже на каторге. И это самое они — имя им легион — чувствовали в нем как опасность.

Есть автономные писатели, не зависящие от своего времени, но Чернышевский был не таков — он был внутри времени, связан со временем.

Светлая голова, радикал, надежда науки и ходячий лексикон не хотел и не мог замыкать себя в кабинетные занятия и рукописные труды — его принципы вели его к делу, которым было изменение жизни.

В Петербургском шахматном клубе он сидел за столиком с расставленными фигурами, но не играл, а беседовал с приходящими к нему людьми. Звук этих полуконспиративных бесед до нас не дошел, но мы можем предположить, что там было — Фурье и фурьеризм, отмена крепостного права и община, новые люди и новое общество, конституция и революция. Власти закрыли шахматный клуб: «В нем происходили и из него исходили неосновательные суждения». Ну хорошо хоть шахматы не запретили.

Жизнь бурлила и была полна «неосновательных суждений» — в редакциях журналов, в сходках на квартирах, в студенческих кружках. Жизнь была полна смелых людей, которые заводили в своих имениях и квартирах тайные типографии, ездили в Лондон к Герцену, провозили в Россию неподцензурные издания и готовили себя для большого дела. И в центре всего этого, влиятельный и спокойный, серьезный и дружелюбный, был Чернышевский. Всем он был виден и известен как голос «Современника», журналист и критик, но за этим его внешним проявлением возвышалось что-то тайное, стократ значительнее. Или только мерещилось?

В кружках и на сходках говорили, что пора создавать «Акулину» — так шутя называли тайное общество. Четверо заговорщиков в разговоре при опущенных шторах создавали его под названием «Земля и воля» — и тут же обменивались рецептом невидимых химических чернил.

Для строгого рационалиста Чернышевского после «а» неизбежно следует «б», за мыслью следует действие — и вот уже «Чернышевский был не только причастен к первичным пятеркам, но был инициатором их и членом первой из них».

Близорукий человек в очках, часто смотревший поверх очков, с ласковым и одновременно насмешливым взглядом, разбил Россию на округа: Северный, Приуральский, Московский и Южное Поволжье, а Сибирь не включил в свои планы — туда не дотянуться. Человек слова стал человеком дела:

«Он отлично понимал силу народной инерции и знал, что победа прогресса придет не сразу, что будет несколько — и довольно много — волн прилива и отлива. В конечном итоге, несомненно, победит правда и разум, но это будет не скоро, и не одно поколение — этого он не скрывал от нас, молодежи, — положит свои кости в борьбе за воцарение добра. Но в чем он не сомневался — это в том, что уныние, овладевшее высшими сферами после крымского разгрома, логически неизбежно приведет к революции, торжество которой будет непродолжительно и сменится жестокою расправой реакции с передовыми элементами. О себе он знал, что погибнет, но не подозревал, что это случится так скоро. Что больше всего меня в нем дивило — это его вера, даже и мне казавшаяся наивною, в несокрушимую силу правды. Он убежден был, что все разумное непобедимо, что прогресс безостановочен и бессмертен. И еще был у него фетиш — народ. Раз в него попало зерно истины, оно не может не пасть на добрую почву: оно всенепременно взойдет и принесет обильные плоды, неизменно полезные».

О том, какие прокламации Чернышевский написал сам, а какие написали другие под его влиянием или без его влияния — об этом до сих пор спорят историки. Прокламации ходили по рукам, их было множество:

• «От русского центрального революционного комитета»,


• «К образованным классам»,


• «К солдатам»,


• «К народу»,


• «Молодая Россия».

«К народу» точно написал Чернышевский, эта прокламация, написанная народным языком от имени неизвестных лиц, многое растолковывала крестьянам и, в частности, рассказывала им о порядках в Англии и Франции.