Уренгой

oh_rid — 08.02.2023 Толян-Кирпич был деловым человеком девяностых, незаметно для себя оказавшимся в нулевых.
- Толян, - говорили ему мы. – Ну что же ты, новая эпоха – нужно соответствовать. На дворе двадцать первый век: в тренде гуманизм, эстетизм и прочая педерастия менеджмента. Бандитизм – и тот теперь с человеческим лицом, а у тебя оно все еще кирпич-кирпичом.
- Ща как всех уебу, - отвечал он.

В узких кругах тесных коридоров н-ского уголовного розыска у Толяна была кличка Пенсия. Существовало какое-то загадочное приподзакрытое дело. Время от времени Толяну приходила повестка явиться на допрос для уточнения обстоятельств грядущего обогащения работников прокуратуры. Он уходил туда богатым и несчастным, а возвращался бедным и злым; прокурорские закрывали дело с прибаутками, мол, теперь-то можно уже и на пенсию.
Через какое-то время, обычно, не раньше чем через год, навсегда заканчивалось.
Внезапно всплывали новые предосудительные подробности дела, как то: маленькая зарплата сотрудников органов - старенькие Жигули - тесные квартиры. И все повторялось заново.

Однажды Кирпич купил себе завод: по крайней мере, операцию по его получению он сам называл именно так.
- Послушай, - сказал он хозяину, советскому еще директору завода. – Дела у вас, смотрю, не очень. Давай мне пять процентов акций, место в совете директоров, а я буду бесконечно вас инвестировать и отчитываться передо мной не нужно совсем, потому что, вот такой вот я лох.

Все это очень сильно напоминало некогда распространенные добрачные игрища, где невеста говорила своему жениху: ой, я вся такая юная, честная и чисто неопытная. Я дам тебе все. Мне ничего, совсем ничего от тебя не нужно, не волнуйся. Я не посягаю ни на что, просто буду всегда рядом. Для тебя все останется как и было, только намного лучше: и кстати, пропиши меня в свою московскую трехкомнатную квартиру уже сегодня.
Лабухи, запинаясь и фальшивя, урезают Мендельсона. Гости бьют друг другу морды, собирая недоеденное и недопитое в пакеты. Сто пятьсот родственников невесты внезапно понимают, что на улице уже ночь: ехать в этом тысячелетии домой - в житомир, совсем не вариант, и остаются жить с молодыми. Скалки. Тарелки. Полки, крючочки. Ты где был, я тебя спрашиваю, нет, я тебя спрашиваю, где ты был, нет, не надо мне рассказывать, где ты был, я и так все знаю.
Я для тебя, а ты?!
Скандалы, наряды милиции. Развод.
Богом забытая станция узловая тульской области, крохотная комнатушка обшарпанные стены. Бывший жених, разбирая чемодан, изумленно мотает головой, - что это было вообще? Да ничего, дружище, ничего. Это была жизнь.

Пока бывший директор изумленно пытался понять, что же это такое все было, Толян искал риэлтора для подготовки уже своего завода к продаже.
В мутных вода Н-ского риэлторства снулой рыбкой бултыхался некто Сева Скрипач. Был он уже немолод, сух, легок в поступках и поступи, и удивительно напоминал свою скрипку с которой не расставался никогда. Говорил - скрипел и плакал, как все дорого, плохо и надо бы еще немного доплатить,- потом закрывался в плотный футляр работы, и молчал, молчал, молчал.
С ним-то и стал иметь дело Толян.
- Сева, а нахуя тебе эта балалайка? – спрашивал он, показывая на скрипку.
- Уроки даю, - кротко ответил тот. – Все копейка.
- Тут, значит, квартирку продал – там заводик, и на скрипочке опосля сыграл. Жыд, значит?
- А это что-то меняет?
- А почему ты отвечаешь вопросом на вопрос?
- Может таки перейдем к делам?

Приходили к делам. Сева оформлял завод в отдельные куски, продавал их, и все были счастливы, пока однажды его мобильный телефон не начал отвечать, мол, попробуйте перезвонить позже – ну а вдруг? Бывают же чудеса.
- У него же куча документов! – встревожился Толян. – Надо срочно искать.

Отправились искать. Нашли в частичной прострации: риэлтор дрожал и потел в темной кладовке квартиры с занавешенными окнами.
Будучи оказавашись на улице, Сева шарахался от звуков и морщился от солнца. Послезапойное его лицо выражало нестерпимую муку сомнений и тревог.
- Ну, - спросил Толян. – Тебя уебать? Где документы?
- Люди ходят, - тихо ответил Сева. – Машины ездят. Очень все это быстро, много, страшно. Уеду я отсюда, в Уренгой.
Его уебали.
- Точно, - подымаясь с земли, сказал Сева. – Я - в Уренгой.
Документы нашел сам Кирпич. На вопрос – как? - он отвечал, - да просто. Представил, будто бухал неделю и сразу понял, где бы я их мог спрятать.

Сева протрезвел, прокапался и куда-то исчез. Все что осталось после него – несколько умеющих играть на скрипке детей, да вера в то, что любой и каждый, когда настанет совсем невтерпеж, может запросто уехать в Уренгой, где нет ни людей, ни машин, ни документов, а есть лишь уютная тьма и не страшно совсем.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив