Разбитый арбуз (9)

anna_gaikalova — 04.03.2024 Предыдущая запись

А можно читать с предисловия

Здесь немного не хватало естественного освещения, солнечные лучи в квартиру Артема не проникали, и Алену снова посетило ощущение чего-то нездешнего, иного мира или ворожбы. Она словно принюхалась, листая пачку рисунков с котятами, конфетами и хороводами. Обычные рисунки. Иногда попадались по нескольку похожих. В них было впору искать различия, как в журнале «Мурзилка» в ее далеком детстве. Эти рисунки − истории жизни, события, которыми поделились дети, целые пачки беспечных эмоций и чувств. А в другой стопке – драмы, и туда скоро приляжет Ромина собака, когда он найдет в себе силы сценарий переиграть. «Широк человек, слишком даже широк, я бы сузил», − так, кажется, говорил Достоевский.
         Все-таки история с косой Алену задела за живое. Артем это заметил, рисунки детей забрал, начал показывать пейзажи здешних мест. Но в комнате было темновато, серьезные картины хотелось вынести на свет. Алена снова подумала о сдавших нервах. Насколько далеко в оторопи последнего времени она сама стояла от этой отметки? Нет, она не агрессор, она бы никогда не сделала так. Но ведь то, что она наговорила мужу, тоже не лучше. Ей не удавалось обрести равновесие, хотелось глотнуть воды, остаться одной, укрыться пледом, поджать ноги и еще неведомо чего, лишь бы почувствовать себя более уверенно.
         Она попросила пить, Артем предложил компоту и вышел. Алена расслабила спину и прикрыла глаза...

         Однажды, когда им было лет пять, они с Настей закопали «секретики». Так назывались фантики, заложенные между двумя кусочками стекол и спрятанные на время. Можно было между стеклами и не фантики положить, а какой-то рисунок или даже записку, современные дети в пять лет уже читают и пишут. Но ни Алена, ни Настя тогда ничего подобного не умели, кроме фантиков ни о чем не догадывались, зато это действо по бережному укладыванию стекол друг на друга и тщательному захоронению казалось им настоящим волшебством. Откуда только бралась эта волшебная сила, окутывающая ничего не значащие предметы, об этом Алена, улыбаясь печально, думала много позже. А тогда они обе полностью принадлежали таинству, в котором участвовали, и, закопав свои сокровища, долгие дни ощущали возбужденный восторг перед общей неизвестностью, поглядывая под дерево, где хранился их клад. Они договорились раскопать секретики под конец лета. «Тогда и посмотрим», – говорили себе девчонки, совершенно не представляя ни того, что хотят увидеть, ни того, что там может быть.
         В конце лета подружки решились наконец откопать свои сокровища и посмотреть. Они расширяли глаза, понижали голоса и к дереву на откосе за селом приближались, держась за руки. Со стороны могло показаться, что две маленькие девочки насмерть перепуганы, что вокруг них происходит невероятное… Оно и происходило. Алена и Настя, шумно дыша, взялись копать, Настины стеклышки нашлись почти сразу, они так и выглядели, как в начале лета, разве что слегка потемнела отсыревшая бумага. Но секрета Алены под деревом не нашлось. Напрасно девчонки перекопали все на метр вокруг. Стеклышек и фантика словно никогда под этим деревом не было. И факт этот так сильно Алену потряс, что она замерзла – затряслась, побелела, потом заплакала, да так и осталась безутешной до конца дня, ни в чем, конечно, не признаваясь никому. Уже ночью у нее поднялась температура и держалась пару дней. Помнится, мама все дожидалась насморка или кашля, приговаривала, что Алена «где-то ходит днями, то ноги промочит, то ее ветром одует, а теперь вот». Но ни кашля, ни насморка не случилось. А температура побыла и ушла, оставив вместо себя чувство глобальной несправедливости.
         Сейчас Алена ощущала что-то, похожее на то самое чувство. У одних есть свой секрет, а у нее нет, его похитили. И вот ползет на нее холодок несправедливости, наступает, чтобы накрыть собой и заставить дрожать от обиды и разочарования во всех, но, главное, в себе самой. Почему она решила, что тут, рядом с Артемом, ничего похожего на эту историю с косой случиться не может? Почему она такая глупая максималистка?

         Алена увидела перед собой широкогорлый кувшин с сухофруктами на дне. Голос Артема вернул ее в реальность.
         − Ты в порядке?
         Она кивнула и выпрямила спину. Улыбнулась растерянно.
         − Я и теперь не перестаю удивляться. С тех пор, как сюда приехал. Темновато тут для картин, да? Но кто же знал. Я все равно счастлив, что у меня такой дом.
         − Я очень тебя понимаю! – кивнула Алена, возвращаясь из прошлого.
       То, что квартира Артема сначала не планировалась и тоже оказалась сюрпризом, было очевидно, ведь на все жилище приходилось всего лишь два окна – одно побольше, в неподходящем для работы кабинете, второе совсем маленькое, в гостиной. Потолки невысокие, но повсюду на стенах встроены крохотные лампы. Они светили не белым, холодным и привычным, а желтоватым, приятным и теплым светом, которого казалось достаточно для уюта, но, правда, маловато для картин.
         Артем снова переключился, предъявляя гостье угловой стенной шкаф с подсветкой внутри.
       Алена качала головой и своего восхищения не скрывала, Артем же немного суетился. Он то спешил в дальний угол и доставал на свет наброски кого-то из детей, то, оставляя рисунки на столе, устремлялся в кабинет, чтобы вытащить оттуда подрамник с холстом и продемонстрировать Алене очередную серьезную работу, снова не свою. Наконец он спохватился, развел виновато руками и, растерянно улыбаясь, застыл.
       − Мне хочется объять необъятное, наверное, я не прав. И ведь не спросил даже, достаточно ли у тебя времени. Возможно, ты хочешь пройтись по территории? Сегодня прекрасный день, но дни сейчас короткие.
         – Я бы и послушала, и прошлась. Мне всего хочется, все нравится, правда! Да, если хочешь, пойдем, походим. А ты мне пока расскажешь? Про детей, про их родителей. Про то, что есть у вас еще. Про Ксюшу, все-таки я хочу про Ксюшу!
         – Я расскажу, но, если позволишь, позже. Давай прогуляемся. Потом мы можем вернуться, и я приготовлю кофе. Здесь у меня есть такая штука, – в новом порыве гордости Артем предъявил Алене странное устройство – металлическую коробку со шнуром. Коробка была наполнена песком. – В этом песке я варю кофе, сам придумал, а может быть, подсмотрел где-то. Кофе получается совершенно как настоящий. С твоего позволения, я переоденусь, – Артем что-то отключил, переставил какие-то предметы и зашел в кабинет.
         В его движениях не было суеты, разве что некоторая рассеянность, когда он переключался с одной темы на другую. Своим немного подслеповатым взглядом Артем порою словно прилипал к дальним объектам, вряд ли их замечая. Алена отметила эту особенность, но главной определяющей чертой Артема она назвала бы достоинство. Оно сохранялось даже в поспешности. То, чего ни с чем не спутаешь, особое, внимательное вслушивание в жизнь и в себя сопровождало каждый его жест. Алене хотелось понять, как это качество в человеке устроено, чем обусловлено. Можно ли его вырастить в себе.
         − Артем Никитич, а дайте «Дэвида Копперфилда!» − ворвался в квартиру рыжий подросток, увидел Алену и уставился на нее, как показалось, всеми веснушками. – А где Артем Никитич?
         Алена только собралась сказать что-нибудь, как Артем отозвался, попросил подождать. Воцарилась тишина. Подросток глаза от Алены отвел и топтался на месте. Артем появился из кабинета через пару тягучих минут, вышел в том же самом виде, в котором несколько минут назад удалился, кивнул Алене и серьезно обратился к мальчишке, спросил, что случилось.
Только тут парень смутился.
         − Простите, я думал, вы один. Я хотел «Дэвида Копперфилда» попросить. Библиотека еще закрыта, а мы поспорили с Толяном, плакал Давид или нет, когда встретился со Стирфортом. Толян доказывает, что плакал. Не может быть! Плакал он?
         − Он прослезился, − не удержалась, переполняясь восторгом, Алена, и немедленно прекратила раздумывать на тему, чем вместо переодевания мог заниматься в кабинете Артем.
         − Да ну! – мальчишка посмотрел на Алену с сомнением и снова перевел глаза на Артема, встретился с ним взглядом и залился краской. – Простите, спасибо. – И еле слышно добавил: – Получается, я продул.
         − Возьми книгу, Саша, только верни, − На полках «Дэвида Копперфилда» Артем обнаружил практически сразу. – У меня тоже так было. Знаешь, как я горячился раньше?
         − Вы? Горячились? – досада на лице паренька вмиг растаяла, он недоверчиво заулыбался, веснушки слились и перекрасили ему нос.
         − Еще как, − церемонно кивнул Артем, и Алена тоже головой качнула. Подумала: как это все волшебно и возможно ли это вместить.
         − Да ладно! – пришел в равновесие Саша и в обнимку с «Копперфилдом» исчез за дверью.
         − Прости, я переоденусь, − в точности воспроизвел недавнюю сцену Артем и вышел, но на сей раз не в кабинет, а вслед за Сашей. Алена осталась ждать несколько обескураженная. Мальчишечьи споры из-за Диккенса ее потрясли. Какой интересной жизнью живет Артем! В этой жизни есть все, от самого дурного до прекрасного… В памяти всплывало то одно, то другое из недавнего, но Алене хотелось рассмотреть все сразу, разложить перед собой, охватить.
         Для современных, для «общества» Артем просто персонаж из категории «лишние люди», задумалась она. Но ведь кто, как не он, настоящий «герой нашего времени»? Только вот не Печорин, не Базаров, не даже Болконский. Пьер, может быть? Алена представила себе исхудавшего Пьера Безухова, уполовинив классический образ и вручив ему в руки кисти и краски. Пожалуй, ближе всего Артем к Пьеру. Но нет, все-таки не Пьер.
         Эти «общество» – сплошные Чичиковы, Леня тоже, чем не таков? Все они несчастные конформисты, один Вашко-Лагутин чего стоит. В танцах он один, за столом другой, а конкурентов, говорят, глотает, не запивая и не морщась, – Алена повернулась на скрип двери, и мысль осталась недодуманной.
         – Примерь? – в дверях стоял Артем и протягивал ей светлые валенки. – Я буду рад, если ты согласишься надеть, у нас снег местами глубок. – Это такое волшебное чувство – пройтись в хороших валенках по чистому снегу. Наденешь? Я еще принес тебе носки, у нас есть вязальный класс, и каждому гостю мы вручаем новую пару.
         – Конечно надену, – Алена умилилась. Натягивая толстые носки, она подумала, что, пожалуй, Пьер Артему подходит, но не полностью. Все же заботой о людях Пьер особенно не отличался. А вот если с чеховским Дымовым пополам, то ближе. Ученость и скромная самоотверженность от Дымова, а живучесть и благородство от Пьера. Хотя и Дымов не то, он тяготел прежде всего к науке, а уж потом к людям.
         Алена затолкала ноги в валенки и не смогла в них идти. Сделав шаг, она чуть не потеряла равновесие и не полетела со ступеней. Артем вовремя успел подхватить ее.
         Ольга у Дымова уже была, а вот Наташи Пьеру не хватает точно, – Алена подумала так с благодарностью. Чувствуя себя роботом, на негнущихся ногах она аккуратно спускалась по лестнице.

         В мастерской, куда она заглянула сверху, было пусто. Освещение изменилось, солнце ушло вбок, и комната теперь смотрелась иначе, казалась меньше и четче, может быть − суше. Алене захотелось оживить прежнее ощущение, удивиться и обрадоваться снова.
         – А давай еще раз зайдем в твой класс? – ноги внутри валенок казались деревянными, но она уже приноровилась, пошла уверенней, и Артем тут же отпустил ее локоть.
         – Если не возражаешь, я бы предпочел на обратном пути. Ты понимаешь, я не могу не показать тебе храм, и хочу это сделать при солнце, потом посмотрим другие мастерские, пока светло. Здесь больше не будет занятий сегодня, все останется как есть.
         Храма Алена не планировала, впрочем, не возражала. Они вышли, переговорив по дороге с целым классом ребят. Артем, ответив последнему, с заметным воодушевлением начал рассказывать о том, что раньше тут была маленькая часовня, ее, заброшенную, жители восстановили сами, но не молились там, во всяком случае, долго не задерживались. А потом началось возведение храма, и все так стремились принять в строительстве участие, не надо было и субботников созывать.
         − А ведь никто не жаловался, никто не говорил, что церковь нужна. Нет так нет, это наши люди, такие они. И как потом все пошли. Всем оказалось надо. Еще как надо.
         Рассказывал Артем спокойно, но живо, напоминая речью движение медленной реки. Снег похрустывал под ногами, все искрило и переливалось вокруг, но того ощущения огромного снежка-времени не возникало. Теперь уже Алене нужно было бы поместить внутрь этого снежка и мальчика Рому с собакой у забора, и Ксюшу с ее арбузом, и незнакомую Риту с ее несчастной косой, и саму мастерскую Артема. На это потребовались бы силы. Алена подумала о преимуществе незнания, ведь именно оно подарило ей изумительный образ объемного и постижимого времени, внутри которого можно жить. А теперь она словно «с прицепом» историй, вот снежок-время и не открывает ей себя. Нужно остановиться, послушать тишину. Постоять с закрытыми глазами. Тогда, может быть, пористое время и пропустит ее внутрь себя – с новыми персонажами и новыми мыслями. Где та тонкая мембрана, и как незаметно она подается, только вот не понять, в какой момент, каким усилием через нее проникать. Но ведь будет, непременно будет что-то новое еще, и тогда…
         Правда, как хорошо, что они решили прогуляться, – Алена слушала
вполуха. Ей захотелось поговорить не о храме, а о вере, но окружающие картины и ощущения умиротворили, расслабили ее, и она не сумела сообразить, как лучше подобраться к теме. Покосилась на Артема, но он, обычно чуткий, не замечал частичного отсутствия своей собеседницы. Он говорил и говорил.
         Шапка снега шлепнулась под ноги Алене с высокой ели, слегка осыпав ее. Она охнула, засмеялась, покачала головой и все-таки спросила у отступившего Артема:
         – Ты всегда был верующим? – Получилось резковато, или это ей так показалось, и она поправила себя: – Как ты к этому пришел? Если, конечно, это не секрет…
         – Нет, конечно, не секрет, – Артем шел рядом, кивок получился еле заметным. – Я вот именно что пришел. Так это естественно получилось, будто с самого начала и шел сюда. Через сомнения шел, через разные школы и течения. Чем только ни увлекался. Смотри!
         Они повернули за угол, и Артем остановился, протянул вперед руку. В конце короткой улицы стояла приземистая деревянная церковь. Из-за поворота за высокими елями она была не видна. Солнце еще касалось края ее единственного купола и покатой крыши. Одна сторона улицы ушла в тень, другая сверкала. И ни души.
         Казалось бы, ничего необыкновенного в этой картине нет. Разве что ее удивительная законченность, неслучайность каждого штриха. Безлюдье и в то же время отчетливое чувство, что ни улица, ни церковь ни в чем не нуждаются, словно и за заборами домов, и в самом храме надежно обосновались свои люди, и все вокруг наполнено ими и их жизнью, несмотря на глубокую сферическую тишину.
         Вот оно, это чувство, вот он, тот самый снежок-время! Алене снова показалось вдруг, что она находится внутри неведомого, насквозь проходимого устройства, надежного и обеспеченного всем необходимым, в чем-то сродни совершенному космическому кораблю, изолированному от враждебного мира в своем стремлении к только ему известной цели. Где-то там, на далеких планетах, мимо которых этот корабль проплывал, их обитатели могли жениться и расходиться, отрезать косы дочерям или, наоборот, бежать куда-то среди ночи, чтобы выполнить чью-то малейшую прихоть, спотыкаться, падать, вдребезги разбивая свои бесполезные арбузы. Там люди могли рождаться, стареть, умирать, а в белом снежном корабле безопасное время никуда не стремилось, а только расширялось, сворачиваясь и расширяясь снова. Его было сколько угодно, чтобы думать, читать, искать…Чтобы не бояться опоздать, ошибиться, произнести непоправимые слова.
         – Вот так вот шел себе по жизни и пришел, – повторил Артем, чуть коснулся локтя Алены, словно спрашивая, пойдет ли она дальше, слышит ли она его. – У меня никогда не было протеста против веры, но не было и тяги. Очевидно, я не особенно задумывался на эту тему, но больше понимал верующих людей, чем атеистов. Кто знает, как бы все сложилось, если бы я не переехал сюда. Возможно, все еще бродил бы окольными путями, – Артем кивнул в сторону церкви. – Хочешь туда зайти?
         – Я бы лучше посмотрела ваши мастерские, послушала бы тебя, – отказалась Алена и сразу пожалела об этом. Все-таки не умеет она улавливать, чего хочет другой человек… Вот почему так? Она вздохнула и покосилась на Артема, не обиделся ли он. Лицо его оставалось спокойным, но Алене померещилось легкое разочарование, и она огорченно поправила себя. – Но если ты хотел…
         – Нет-нет, я собирался пойти к вечеру, а мастерские это и правда интересно, – Артем развернулся и сделал шаг обратно, оставив церковь за спиной.
         Но Алена еще медлила, ощущая себя бестолковой и неуклюжей. Та самая завершенность, что позволила ей чувствовать себя свободно, нарушилась, снежный космический корабль, вытряхнув ее наружу, как ненужный балласт, исчез. И хотя вокруг все еще посверкивало и тишину ничто не нарушало, в душе Алены снова ожила досада, – на себя прежнюю, ту, что последние годы так одиноко жила в собственной семье, на себя сегодняшнюю, неисправимую. И слегка на Артема, который заставил ее это ощущение вспомнить.
         – Что-то у меня в жизни не получается, Артем, – вздохнула она и потопала валенками нога об ногу. − Так странно, ноги внутри не гнутся, а ведь в валенках раньше даже плясали, – Алена покачала головой, и они медленно двинулись обратно. – Просто, понимаешь, в церкви я опять отвлекусь. А мне хочется… Я сама не знаю, чего. Но что-то обязательно надо найти, услышать, может быть, встретить. В церковь я всегда успею сходить, а с тобой поговорить – нет. Расскажи дальше, как все было?
         – Да, конечно, конечно. – Артем с готовностью повернулся, коснулся ее локтя. − Я понимаю. Пойдем к мастерским.
         Когда он стоял в три четверти оборота, то кого-то напоминал, но на ходу ей не удавалось поймать связи. Напряжение спало, Алена подумала, что хоть что-то она сделала правильно, не замяв неловкости, проговорив ее. Да и Артем не то, что Леонид, видно, он услышал и понял.

         – Я ведь тоже искал наощупь, поэтому, мне кажется, что я действительно понимаю, – он словно ответил на ее мысли. – Хочу тебе рассказать кое-что. Еще до переезда сюда я набрел на одну статью. Ты… что-нибудь слышала о чакрах? Впрочем, конечно же, слышала. Их принято обозначать цветом, в разных источниках довольно похоже описано, за что отвечает каждая – на уровне чувств, эмоций, направления и степени охвата реальности. Особенно я никогда в это не углублялся, но интересовался и просматривал вплоть до каббалы. Все ведь перекликается, все религии, все направления, только вещи порой называются иначе. Нам бы вычленить сходство, только, к сожалению, людям часто куда проще придраться к отличиям... Но я отвлекся. Так вот.
         В каждой теории что-нибудь можно найти для себя, но тех, кто сравнивает, ни одна не удовлетворит полностью. Ты же наверняка знаешь что-нибудь подобное?
         – Ну, да, − Алена помедлила, соображая. − Начиная с зодиакальных кругов и заканчивая темпераментами и соционикой, если ты об этом, конечно. Я и чакрами интересовалась, ты не поверишь, но даже в каббалу заглядывала. Правда, как открыла, так и закрыла. Не люблю, когда одни термины.
         – Вот именно, – оживился Артем, – тогда тебе наверняка будет интересно! Темпераменты – это категории научные, соционику условно можно назвать околонаучной, а тут своего рода расширенная трактовка существующего. Как раз без терминов, они мешают думать, ты права. Что получилось? Человек взял и разложил все известное по полочкам, выбрал из разных трактовок главное и дал обобщающий взгляд. Как дешифровщик. Сделал каждому понятно… Смотри, какие галки!
         – Галок люблю, они такие головастые, – Алена притормозила около стайки разгуливающих птиц. – На них хочется смотреть, я замечала.
         – Думаю, это из-за пуховых голов, – снова тот же кивок. – Так вот, я с этой версией познакомил уже немало людей. Интересно, что равнодушным не остается никто, правда, некоторые быстро отбрасывают. …Вон там у нас мастерские. Идем?
         – А дети там сейчас есть? Я хочу посмотреть на детей. …И что эта версия?
         – Дети, думаю, есть, – Артем свернул в поперечную улочку к длинному одноэтажному знанию с несколькими трубами на крыше. – Так вот, автор статьи делит всех по цветам радуги. И рассказывает, что какому цвету присуще. Основные виды деятельности, интересов каждого уровня или цвета, даже характерные манеры и слова. Задачи, которые люди ставят. Мотивации. Я сначала отнесся скептически, но не сдержал любопытства. Продолжил читать и поймал себя на том, что узнаю знакомых людей. Читаю описание и понимаю, о ком идет речь. Подкупило меня еще то, что эта градация никого не унижает, не выявляет виновников. Главное же, что вот эта версия, такая далекая от православия, чудесным образом подарила мне равновесие. Я понял, что больше мне не надо искать. Что есть Бог и есть храм. И что они все остальное в себя вмещают.
         − Расскажешь? – Алена сняла снег с ветки, он рассыпался у нее в руке. – Не слепить снежка. …Я только не очень представляю, что какая-то градация может не унижать. Она же подразумевает, что кто-то выше, а кто-то ниже. А я устала от этого в жизни, даже очень.
         − Хорошо понимаю, я это пережил. И все-таки мне мой опыт существенно сократил дорогу к вере. А если один молодой, а другой старый, разве это кого-то унижает? Особенно если один без другого не существует. …Снег сухой, сейчас не слепишь.
         Алене было комфортно. Она предположила, что Артем начнет рассказывать немедленно, однако он не спешил. Тогда она отвлеклась и стала смотреть в небо, высокое, совсем не декабрьское, в тонких полосках перистых облаков. Споткнулась. Засмеялась и развела руками.
         − Входи, пожалуйста, внутрь и направо.

         Оказывается, они пришли. Артем распахнул перед ней скрипучую дверь так галантно, словно приглашал войти не в обычный дом, похожий к тому же на сарай, а какой-нибудь шикарный отель. – Вот наши обустройства, ты только посмотри.
         Темноватая слесарная мастерская оставила Алену равнодушной, а вот столярная поманила сразу, хоть и нашлось в ней всего три человека. Они подняли головы и посмотрели доброжелательно. Именно доброжелательность так притягивала. Во внешнем мире, откуда Алена явилась, по этому свойству она тосковала больше всего. Наставник и пара мальчишек лет десяти-двенадцати что-то творили с небольшими, уже обработанными заготовками. Один из них с наставником занимался чем-то довольно крупным, другой узкой стамеской скалывал небольшой брусок, как Алене показалось издалека.
         С порога поразил наставник. Вот кто мог быть тем самым Дедом Морозом с картинки на старой коробке с елочными игрушками! Перед ней через два стола стоял и улыбался настоящий Дед − коренастый, с белой бородой и бровями, которые можно было собрать и завязать на резинку, как хвостики у девчонки. Только вместо колпака или овечьей лохматой шапки на безволосой голове у него морщилась медицинская шапочка, что выглядело чудно. И Дед, и мальчишки свои поделки сразу отодвинули, воззрились на гостей с любопытством.
         − Артем Никитич, день добрый!
        – Добрый день, − Дед закивал, Алена подошла поближе и заметила россыпь стружки у него в бороде.
         − Здравствуйте, здравствуйте! – Артем здоровался, Алена завороженно смотрела во все глаза.
         − Познакомься, пожалуйста, наш главный знаток работ по дереву, Пётр Ильич, мастер – золотые руки. С ним Сережа и Дима, братья, победители конкурса Жар-птицы. Наша гостья, − и он коснулся локтя Алены.
         − Елена Сергеевна, − Алена улыбнулась Деду Морозу и продолжила откровенно рассматривать множество мелких завитушек из древесных волосков в его бороде. Они и в брови вплелись. Весь в рубленых морщинах Дед вблизи и сам казался деревянным, сработанным вручную.
         − Проходите, очень приятно, взгляните на наши поделки, тут у нас чего только нет, − пригласил Алену Дед и позвал мальчишку, что казался постарше.− Ты, Дима, разметочку бруса доверши, чтоб на полпути дело не бросать, да сделай пробивочку центральной оси. А мы с Сережей покажем гостям наши поделки.
         Мальчишка кивнул и тут же отошел. Алена подумала, он обидится, захочет тоже показывать поделки, но не угадала. Огорчился как раз Сережа, проводил брата взглядом, даже еле слышно языком цокнул.
         В мастерской Деда Мороза все было залито солнцем – оно вовсю светило в узкие окна под потолком, и все помещение переливалось в солнечных лучах множеством светлых резных изделий. За горкой шпона, в который хотелось погрузить руки, стояли три огромных стола с заготовками и поделками. Алена двигалась предпоследней, Артем за ней, поэтому она не постеснялась подцепить на палец крупное кольцо широкой стружки. Оглянулась на Артема и прыснула. На его валенках уже обосновались стружки, зацепились накрепко, да и ее ноги выглядели не лучше. Пол не метен, Алена сбросила с пальца шпонку, подошла к столу, и Дед Мороз по имени Петр Ильич начал предъявлять свои сокровища.
         Алена смотрела во все глаза и вдыхала, вдыхала. Что может быть чудеснее запаха свежей древесины? Разве что в детстве она очень любила, как пахли новые кожаные сапоги отца, но думала, что ей уже не придется этого запаха встретить. А тут вдоль стен и колеса, словно от телег, и чудесные короба, и полки резные, несколько стульев с высокими спинками, явно старинными, а рядом копия из светлого дерева, совсем молодая. На столе среди мелких инструментов – зверушки мельчайшей резной работы. Дед попросил Сережу, тот брал по одной и подносил Алене.
         − Вы себе на память о нас возьмите что-нибудь. Да не одну фигурку, выберите разных на свой вкус.
         Петр Ильич был басовит и немногословен. Алена так бы и любовалась его колоритной красотой. Ей было бы приятно, если бы деревянный Дед Мороз вышел потом с ними на улицу, и она бы как-то проверила, настоящий ли он, только пока не понимала, как. Ей казалось, она совсем поглупела от запахов, красоты и великого смысла, который тут находила во всем. Неожиданно на глаза навернулись слезы. Продолжая рассматривать фигурки, Алена пальцами одной руки сильно потерла переносицу. На столе перед ней лежал какой-то странный предмет, похожий на школьную линейку-треугольник. Она показала на него.
         – Что это?
         − Ватерпас. Им мы вымеряем вертикальные и горизонтальные линии. Чтобы не было мельчайших отклонений.
         − Это поэтому говорили «глаз, как ватерпас»? – спросила Алена и рассмешила всех, а громче всех зашелся Сережа, и Алена тоже рассмеялась, заодно и вытерла слезы. – А что это за конкурс Жар-птицы?
         Оказалось, это был конкурс на самый радостный подарок маме. Братья выиграли его, изготовив дубовый бочонок для меда с Жар-птицей на крышке. Бочонок толстый, в деревянных охватах, снаружи резной. Дуб колется хорошо и парится знатно, объяснил Петр Ильич, и добавил, что пасека у них тоже своя, так что мама братьев получила отменный подарок.
         Сережа протянул Алене резную подкову, Дед огромной, похожей на противень рукой показал вокруг, приглашая погулять по мастерской свободно и все хорошо рассмотреть.
         Из простых вещей повсюду громоздились короткие лесенки на три-четыре ступени, вешалки, полки, табуретки. Алена подумала, что набрала бы домой всех этих штуковин, тут же вспомнила о муже и решила ограничиться подковой. Вон какое-то подобие корыта, штабели досок разных размеров, а на столах – деревянные срезы с неровными кругами колец, эти свежие и уже отлакированные послания природы беспечному человеку. Может быть, эти деревья уже упали, и люди потом распилили их на подставки, – неожиданно Алене понадобилось себя утешить. Ей все нравилось здесь, но больше всего – живой запах, который и в коридор здания проникал, а в самой мастерской просто обволакивал. И, конечно, ей очень нравился Дед. Деда хотелось коснуться.
         – А много детей тут работают? Хотят? Сами приходят?
         – И хотят, и приходят. Тут у нас очень хорошо, мы учимся делать для себя все, в чем нуждаемся, − заговорил Артем. − У нас есть принципиальная возможность обустроить свои дома по своему вкусу. Как будто мы целый мир строим, начиная с дома, понимаешь. Я даже сам пытался поработать рубанком, но нахватал заноз.
         – Я бы тоже попыталась, если честно, – Алена ловила обрывки посторонних этому миру мыслей и словно рассовывала их по карманам модной городской сумки, откуда они вызывающе топорщились. Сейчас мелькнуло «общество», вереница лиц, из которой выделился Новик.

продолжение скоро

Сохранено