Равновесие.

  Как же противно класть рыбу на газету.
  Раньше она читала газеты - и никогда не чистила рыбу.
  В юности, в ее счастливой арбатской юности, рыбу чистила мама; потом, после замужества, на Кутузовском проспекте, этим занималась домработница, а теперь надо самой, и газета лежала перед ней на кухонном столе, и она по привычке смотрела не на рыбу, а на буквы.
  "20 мая 198... ода... еда" - просвечивало сквозь жирные пятна.
  Через два дня у нее день рождения - семьдесят пять лет, как странно.
  - Зоя Максимовна, к телефону! - крикнула из коридора соседка.
  - Бабушка, это я! - затараторила в ухо Леночка. - Я к тебе сегодня после военки забегу, "Литературку" принесу и... ну в общем, ты никуда не уходи!
  - Я и не собиралась, Леночка. Я дома, я сейчас рыбу... - но внучка не дослушала. Конечно: звонит из автомата, из университета, там наверняка очередь - двушками в окно стучат.
  "Военка", "Литературка" - быстрые современные словечки. Сейчас всем "Леночка"-то выговорить некогда, сокращают до "Ленки".
  Леночке бы пошла челка.
  Золотая челочка. Тогда она была бы хоть чуть-чуть похожа... жаль: ни одну из трех внучек не назвали Катей. Она просила, но невесткам не нравилось это имя, и они выбирали другие.
  Они же ничего не знали про Катеньку.
  Катенька с золотой челкой умерла в мае.
  Просто заболела и... в четыре года - на хваленом Кутузовском проспекте, когда ни войны, ничего. Муж был в командировке, а когда вернулся, то пора было заниматься похоронами, а она, Зоя, впервые выпила какого-то дешевого вина, которого ей налила Катина няня. Мальчики молча сидели у себя в комнате, утыкаясь в книги, когда кто-то входил.
  Муж во всем обвинил ее - не пожалел, не обнял, не стал даже слушать... с отвращением скривился от ее заплаканного, опухшего лица и подозрительно принюхался.
  "Еще и пить начала, - сказал он. - За дочерью не смотрела, теперь сыновей мне испортишь".
  Он всегда был такой - даже в самом начале, когда приходил к ним в гости на Арбат и даже когда сделал предложение красавице Зое. Вот его отец, Роман Михайлович... он ее жалел. Странный был товарищ: никто не знал, чем он занимается, и его почему-то называли "пламенный революционер". Он жил один в небольшой комнате в центре, получал какую-то пенсию - Зоя любила навещать его: ей нравились его странные выходки и неожиданные словечки.
  Например, его диван... раньше были такие диваны - черные, с закрученными подлокотниками, с множеством медных гвоздиков, с полочками над солидной кожаной спинкой. Когда Зоя с женихом пришли к нему в первый раз, была весна, май... у Зои почему-то все важное происходило именно в мае, и хорошее, и страшное, и просто важное.
  "Нигде кроме, как в Россельпроме!" - продекламировал жених, указывая на высокий дом. Зоя прекрасно знала этот небоскреб, как они его называли: всем казалось, что его угловая башня с торчащими зубцами уродует их любимый Арбат.
  Угол Калашного переулка - теперь здесь, в комнате, когда-то принадлежавшей свекру, живет она, Зоя Максимовна, которой на днях будет семьдесят пять... она привычно вытащила купленную с утра бутылку и плеснула вина в чайную чашку - немного, Леночка же придет.
  Когда она была как Леночка, она совсем не пила, а после Катеньки...
  Оба сына были очень похожи на мужа и на деда, а Катенька - просто вылитая Зоя. И понятно: муж так хотел сыновей, а ей хотелось дочку, она и завела-то ее обманом - сама решила и завела, сказала мужу, что можно... ей самой даже казалось, что это непорочное зачатие.
  Муж так никогда и не поверил до конца, что это его дочь: и предохранялись они, и ни малейшего сходства, ничего общего, как будто девочка все-все взяла от матери. Зоя так ее хотела: ей казалось, что дочка сможет как-то примирить ее со всем этим - с вынужденным бездельем Кутузовского проспекта, со строгим, холодным высокопоставленным мужем, с мешающими ей домработницей и няней... даже с мальчиками.
  Их назвали Радий и Гелий - боже мой, Зоенька, шептала ее мама, их бабушка, что же это за имена-то такие? не по-божески так называть! - а Зоя защищала выбор мужа, хотя всегда хотела назвать сыновей Андреем и Александром.
  Имя для дочери она выбрала сама.
  Зоя Максимовна положила рыбу на толстую, неприятную ей тарелку с серой трещиной и вытершейся надписью "Общепит", скомкала и выбросила в ведро газету, плеснула себе еще вина и с чашкой и тарелкой пошла в комнату.
  Толкнула дверь и по привычке посмотрела на старый, оставшийся от покойного свекра диван - как тогда, много лет назад.
  ...Высокий, с кудрявой сединой господин открыл им, кивнул и молча пошел в глубь квартиры, вытирая на ходу руки большой тряпкой. В комнате пахло краской - на столе стояли какие-то банки, за окном царил май, а на спинке огромного кожаного дивана... Зоя даже ахнула - спинка классического черного дивана была превращена в зимний пейзаж: елки клонили лапы под тяжестью снега, сугробы уходили вдаль, голубоватые тени были выписаны с академическим педантизмом.
  "В природе, - провозгласил хозяин, - должно быть равновесие! Там, - он махнул рукой на окно, - скоро лето, а у меня зима!"
  "Потом папа смоет зиму и нарисует лето, - с легкой насмешкой сказал жених. - Весной у него осень, а осенью - весна!"
  Когда умерла Катенька, на спинке дивана была зима.
  Свекор налил вина ей и себе, он был уже старенький и тоже плакал о Катеньке: иногда Зоя приводила ее к дедушке, она сидела на кожаном диване и с интересом царапала пейзажи.
  "Ты пей, не стесняйся, - говорил Роман Михайлович. - И плачь. И уходи ты от него... забирай мальчиков и уходи. Не пара он тебе, Зоенька, я сына своего знаю, намучаешься... как - куда? Да на Арбат возвращайся. Подумаешь беда - без прислуги останешься... или вот как я-то умру... да ты слушай, я дело говорю, мне уж лет-то сколько... так ты потом сюда переезжай, я все устрою, тут почти Арбат - и ты с Арбата... равновесие должно быть, понимаешь? Я все устрою - только потом не пей... а сегодня можно."
  Он все устроил: никто не узнал, как "пламенному революционеру" удалось прописать Зою в свою коммуналку.
  После его похорон она пришла сюда - и осталась.
  Если Катеньки нет - остальное все равно.
  Старый кожаный диван тоже помнил Катеньку - вот и хорошо. Если выпить дешевого портвейна, то можно даже почувствовать какое-то равновесие: так уж всё получилось, ничего не поделать, никто не виноват... потом она не будет пить, но сегодня - можно. Только сегодня... никто не виноват, что каждый день и есть "сегодня"...
  Леночка казалась взволнованной. И странной.
  - Тебя ждут? - спросила Зоя Максимовна. - Ты бы пригласила его...
  - Подождет, бабушк, - отмахнулась Леночка. - Вот "Литературка" тебе, читай... слушай, у тебя вчерашней "Вечерки" нет? Там ответы на кроссворд - я возьму, ладно?
  Зоя Максимовна тяжело встала и медленно, чтобы внучка не заметила неуверенности шагов, пошла на кухню.
  Не надо было пить... нет, она выпила не много - и поэтому сразу поняла, что здесь что-то не то. Вино всегда помогало ей... муж называл ее алкоголичкой, а ничего подобного, просто вино ей помогало. Муж не помогал и не жалел, и мальчики смотрели как на чужую, это он им внушил, а вино помогало... о чем я думала? какая-то газета?
  Мятая, испачканная копченой рыбой - готовой, чтобы быстро почистить и ничего не варить, не жарить... сразу можно выпить и чтобы закуска готова... вот она, в помойке... что ж там такого?
  - Бабушка, - говорила за ее спиной Леночка, - дай ее мне, там кроссворд...
  - Ле-ноч-ка... - надо говорить уверенно, чтобы внучка не заметила, что ей тяжело выговаривать. И стоять прямо - вроде не много было, в бутылке еще осталось на вечер, а стоять почему-то трудно. Зоя Максимовна оперлась о кухонный стол и разложила на нем пятнистую отвратительную газету. - Ле-ноч-ка. Твоя "военка" в четверг, "Литературку" вы мне никогда не отдаете прямо в среду, вы ее сами читаете, в среду не бывает ответов на кроссворды. Скажи мне, в чем дело?
  Глаза быстро и привычно пробегали по строчкам.
  Леночке пошла бы челка - хоть и другой цвет волос.
  Жирные пятна мешали читать.
  - Бабушка, там ничего нет.
  - Не трогай. Я знаю, что есть.
  Конечно, вот - черная рамочка, часть букв пропала в сгибе.
  Некролог.
  В "Вечерке", не в "Правде" и не в "Известиях". Конечно, пенсионер, все должности в прошлом... господи, он умер.
  Ее бывший муж, так легко вычеркнувший ее из своей жизни. Из жизни сыновей. Вообще - из жизни.
  - Он умер, Леночка, да?
  - Да, бабушк, - заторопилась Леночка, - родители похоронами занимаются, а я увидела в газете, сегодня "Литературку" пораньше вытащила и решила тебе привезти... ну чтобы... чтоб ты ее читала, а "Вечерку" я забрать хотела... к тебе отец вечером приедет и сам скажет, ты больше не пей, пожалуйста! А я не хотела, чтобы ты из газеты узнала, понимаешь? Ты же его любила, да?
  - Да.
  Голова кружилась, как-то странно кружилась - это не от вина... надо еще выпить, и все пройдет. И эта боль в груди наверняка пройдет... что там так болит - сердце?
  - Да, Леночка... любила. Если бы не Катенька... он сказал: живи, как будто ее не было, совсем не было, не упоминай о ней никогда. А она же была, была! Моя девочка, только моя, он ее никогда не любил!
  - Ба... ты сядь, - испуганная Леночка бросилась к какой-то табуретке... как было трудно привыкать, что табуретки на кухне соседские, что у нее здесь нет почти ничего своего, что есть надо алюминиевой вилкой с противной толстой тарелки. Она успела подумать, что садится на чужую табуретку, но не сесть не могла. - Бабушка, тебе плохо?! Кто это - Катенька? Я никогда не слышала. Я сейчас неотложку...
  Маленькая девочка с золотой челкой и голубыми глазами.
  Вот она, здесь.
  Совсем рядом.
  У Леночки нет челки, но эта девочка как будто она... или в ней, внутри? Она прячется там, играет... Катенька любила прятаться в огромном для нее коридоре престижной Кутузовской квартиры.
  А теперь она здесь... потому что должно быть равновесие - эта мысль пришла откуда-то из глубины боли, как будто из сердца.
  - Ле-ноч-ка, - с трудом выговорила Зоя Максимовна, - ты назови ее Катя. Катенька... и чтобы челочка. Потому что должно быть равновесие...
  - Ой, бабушка, что ты говоришь? Кого назвать?! Сейчас я позову кого-нибудь и неотложку! Ты посиди...
  - Дочку. Пусть будет Катя, - слова почти не давались, и не было времени объяснять Леночке, что она видит: у нее родится дочка с голубыми глазами и золотой челочкой, вылитая Катенька, а значит, и она сама - красавица Зоенька с Арбата, превратившаяся в нелепую, одинокую, пьющую арбатскую старуху с седой челкой и жалким хвостиком, собранным черной аптечной резинкой. Леночка ничего не знает о Катеньке: ее отец, бывший когда-то пионером в наглаженной рубашечке и ее сыном по имени Гелий, забыл или очень хотел забыть младшую сестренку.
  - Дочку?! Ба, откуда ты знаешь? Я еще не решила, я думала: может, аборт... бабушка! - Леночка побежала, закричала, соседи подходили, куда-то звонили, их лица сливались и были неузнаваемы, и в груди болело совсем невыносимо, и очень нужно было сказать Леночке что-то очень важное.
  - На диване, - снова увидев сквозь приблизившееся лицо внучки голубые глаза и золотистую челку, сумела выговорить она. - Там... зима. В мае - зима. Чтобы равновесие. И Катенька... Катя... пусть будет. Обязательно. И челка... чтобы равновесие.
  Ну вот. Главное сказано. Можно уходить.
  Боль уже не давала говорить, а потом вдруг отпустила, исчезла - больше никогда никакой боли... там нет боли, внезапно поняла она, там и Катенька выздоровевшая, там же нет больных, болеют только живые, а там... май и зима - вместе... равновесие...

  - Катюшка, что ты делаешь?! Господи, как же ты так...
  - Мам, мне челка нужна, - голубые глаза смотрели сердито и так, что было понятно: дело серьезное.
  Пятый год, большая девочка, челка - это очень серьезно.
  Ножницы за спину, чтобы не отняли; взгляд исподлобья.
  Золотые пряди на полу - челка кривовата, но...
  "А ведь она права, - подумала Лена, - ей идет..."
  - Катенька, давай я чуть-чуть подровняю... вот здесь. Тебе очень идет челочка, как хорошо ты придумала!
  - Я не придумала. Это челка придумала, мам. Она мне приснилась - я и челка, понимаешь? Такая девочка в зеркале, красивая... я красивая, мам?
  - Очень, Катенька. Очень красивая... дай ножницы, а то вот здесь криво. Будет еще красивее... вот так. Говоришь, приснилась челка? Как интересно!
  Лена посмотрела в зеркало: в новом лице дочери она вдруг ясно увидела черты своей бабушки - но не вечно пахнущей каким-то вином старухи, а молодой женщины с пожелтевшей старой фотографии, которую поставили на стол на поминках.
  И почему-то вспомнились ее последние, бессмысленные и непонятные слова: Катенька - челка - равновесие... как странно.
  Вот она - ее дочка Катенька, не похожая ни на мать, ни на отца, вылитая прабабушка: да, теперь, с челкой, это совершенно ясно, и значит, бабушка правильно говорила про челку... все сбывается? интересно, при чем здесь равновесие?
  За окном их комнаты в Калашном переулке сверкал май и привычно шумел Новый Арбат.
  Лена собрала золотистые пряди вокруг старого кожаного дивана с облезшими пятнами белой и голубой масляной краски на спинке, посмотрела на вертевшуюся перед зеркалом дочку и неожиданно для себя подумала: "Да, все правильно, вот оно - равновесие..."?