Мидас

Взял и написал такой пафосный эпиграф к посту. Сам себе удивляюсь – что ж дальше-то будет? Ясно, что:
«Если верить пророкам, ты находился в Эдеме, в саду Божием; твои одежды были украшены всякими драгоценными камнями; рубин, топаз и алмаз, хризолит, оникс, яспис, сапфир, карбункул и изумруд и золото, все, искусно усажен­ное у тебя в гнездышках и нанизан­ное на тебе, приготовлено было в день сотворения твоего, мой ангел, самый прекрасный из ангелов.
Твои драгоценности, которые могу брать и которым я могу воздавать, лотосы под твоими ступнями и переменчивая сапфирность твоих глаз, и жемчуг, которым ты орошаешь мой живот в то самое время, как я наполняю тебя таким же, шелк самой тонкой темнеющей кожи, бархат изгибов и атласно-влажные губы твои вводят меня в грубый мистический экстаз, который испытывает впервые увидевший муранское стекло дикарь, который испытывает обвешивающий себя тяжелым и мягким золотом варвар, от которого задыхается маленький мальчик, впитывающий глазами статую мадонны во время вакхического шествия, который вызывает одинаково мощную радость и ярость, в котором из ненависти лелеют, из любви убивают.
Под каждым чайным кустом в Эдеме дремлет кичевый бархатный олешек с его бархатным братом и бархатными родителями, но ребенку, который разглядывал украшающую «для тепла» стену семью оленей, слово «кич» и слово «вкус» ни о чем не сообщают, и он наслаждается нежностью, теплом постели, полной необязательностью всего, которая наваливается перед сном и тяжелит веки. Как легко выглядеть смешным, выпевая свои «песни песней» на белый экран, на котором нет ни твоих простуд, ни твоего возраста, который крадется медленно, мешая перец с солью и диссонируя с юным лицом, ни моей испуганной усталости, ни старых смешинок, застрявших в уголках глаз. Как легко сбиться в ненужный пафос, выписывая вензеля на твоей коже не языком и членом, а пустопорожними словами»... И бла-бла-бла, тут уже все знают о мом тайном пороке, эти чертовы графосексуалисты даже поебаться не умеют без того, чтобы не нагнать волны патоки, талого воска, меда и прочих продуктов пчеловодства.
Олдос Хаксли, покушавши всяких сознаниерасширяющих веществ, объясняет общую для всех царств небесных, «Городов Золотых», известных человечеству стараниями пророков и визионеров, насыщенность сияниями и блесками, драгоценностями и предметами, похожими на драгоценности, «сделанность» всего тамошнего из фантасмагорических камней и металлов, тем, что первые шаги в Ином Мире, в движении к раю, полны предметов, испускающих свет и обладающих вместе с этим свервещностью, сверхзначимостью. Предметы бесстыдно демонстрируют саму свою суть, и цвета более глубоки и насыщенны, вИдение более полно и свежо, восприятие более глубоко и отрадно. Здесь, на земле, остается только подбирать осколки тамошних чудес – все эти жалкие изумруды, рубины, «наши высоко ценимые сердолики»…
Потому так много золота на иконах и куполах, потому так храбро золотятся бесчисленные статуи будд и бодхисаттв – как еще увидеть неподготовленному манящий свет и оставаться при этом живым… Но позволяют ли металл презренный и холодные камни видеть вещи такими, какие они есть – с непреклонной Istigkeit фактур, поверхностей и отблесков? Почему останавливается измученный христианством европейский вкус перед сердечным порывом ко всему блестящему, боясь чрезмерности? Почему так храбро украшают себя и свои сокровища блесками всех мастей дикари, колдуны, преступники, отщепенцы и прячущие под цветным стеклом «секретики» дети? И почему я, из всех металлов позволяющий прикасаться к себе только медицинской стали, поглаживаю кончиком среднего пальца золотое кольцо, забытое моей матерью на полочке в ванной? Почему я так боюсь потерять чувство меры, сорваться с цепи и обернуть золотым кружевом самого драгоценного и украсить жемчужными ожерельями наши сокровища? Что мне не дает очароваться золотым вандализмом, впасть в дионисийский транс – насильственно воспитанный вкус, извращенное чувство юмора, делающее невозможным даже случайный секс, или печальное подозрение, что «в истинном золоте блеска нет»? (В следующий раз выделю красным всю эту бешеную лирику, которую можно смело пропустить к чертовой бабушке. Нет, не выделю, - моё дурное воспитание на нее фапает).
Вот Matthew Stradling ничего не боится. Я увидел его портрет Марка Алмонда, кажется, в «Оме», ну и, конечно, для меня это оказалось за гранью моей способности принимать избыточность – как многое в тогдашнем каноническом «Оме», который, тем не менее, вопреки всему, да, мы знаем об его работах, целых пять комнат хотели ему оставить. Портрет был какой-то из этих:


Картинка срослась еще с чувством покаянного стыда за отца-основателя, который в очередной раз умудрился сесть в лужицу из газировки в своём «чил-ауте» и мумий-тролльным словечком «неприоста-новлен-ный».
Когда я смотрю на работы уже почти пятидесятилетнего Мэттью Стрэдлинга сегодня (а как это я, интересно, мог его пропустить), он мне видится печальным заколдованным, чье заклятие выражается в необходимости превращать все, к чему прикасается кисть, в драгметаллы и ювелирку. Облегчает дело во-первых, ассортимент материалов, во-вторых, умение ласково примешивать капельку кича к вполне себе классике, в-третьих, трепетная нежность к моделям – будь они юноши, девы, старики, дети, члены, анусы, раковины, все прекрасны, все прекраснее других, в четвертых, – такая отчетливая грейпфрутовая горчинка иронии и самоиронии, что прощает многое, если не все.
Итак, сокровища: