Л. Толстой. " Хаджи - Мурат"


Более всего противоречит своей догматической концепции Толстой в
повести " Хаджи -Мурат".
Противоречие это можно выразить словами так.
Жизнь хороша, даже если живешь не по - божески.
Писал Толстой эту вещь долго, с перерывами и , скорее всего,
трудно. Именно потому что она не укладывалась ни в какие
догматические рамки.
В 1851 году Лев Николаевич в письме сообщал своему брату: «Ежели
хочешь щегольнуть известиями с Кавказа, то можешь рассказывать, что
второе лицо после Шамиля, некто Хаджи-Мурат, на днях передался
русскому правительству. Это был первый лихач (джигит) и молодец во
всей Чечне, а сделал подлость».
Сделал подлость, но происходит то, что, читая эту небольшую, в
десяток страниц, повесть, мы не можем не любоваться этим персонажем
во всей его первобытно-естественной красоте.
В самом начале повести есть развернутая метафора- сравнение гибели
Хаджи - Мурата с гибелью куста "татарина", который человек пытался
сорвать, но только измочалил его , а цветок так и остался на месте,
мертвый, но не сломленный.
Мне пришлось слушать по ТВ интервью нашего журналиста с одним из
чеченских лидеров в начале 2000-х годов. Когда журналист привел в
пример этот отрывок из повести Толстого, чеченский лидер даже
обиделся на то, что характер народа сравнили с кустом репейника. А
журналист не смог объяснить ему смысл метафоры, смял разговор.
Между тем, в этом эпизоде с "татарином" раскрыта главная сущность
кавказских народов- огромное жизнелюбие, непреодолимая воля к жизни
и неукротимая энергия. И это не принижение, а возвышение
народа.
Более же всего сущность чеченского ( любого, пожалуй , из
кавказских народов) раскрывает песня, которую поет один из кунаков
Хаджи-Мурата.
Вот ее текст. (Он очень важен для понимания сущности поступков и
Хаджи-Мурата , и любого другого из чеченцев).
«Высохнет земля на могиле моей, и забудешь ты меня, моя родная
мать. Порастет кладбище могильной травой, заглушит трава твое горе,
мой старый отец. Слезы высохнут на глазах сестры моей, улетит и
горе из сердца ее.
Но не забудешь меня ты, мой старший брат, пока не отомстишь моей
смерти. Не забудешь ты меня, и второй мой брат, пока не ляжешь
рядом со мной.
Горяча ты, пуля, и несешь ты смерть, но не ты ли была моей
верной рабой? Земля черная, ты покроешь меня, но не я ли тебя конем
топтал? Холодна ты, смерть, но я был твоим господином. Мое тело
возьмет земля, мою душу примет небо».
Хаджи-Мурат всегда слушал эту песню с закрытыми глазами, и когда
она кончалась протяжной, замирающей нотой, всегда по-русски
говорил:
— Хорош песня, умный песня.
Да, главное для чеченского мужчины, джигита, - это месть. А
самые важные вещи- конь и хорошая сабля.
В " Путешествии в Арзрум" Пушкин пишет о том, что для чеченца убить
человека- это все равно что высморкаться, то есть одно из обычных
телодвижений.
«Лучше умереть во вражде с русскими, — провозглашает Шамиль, — чем
жить с неверными. Потерпите, а я с Кораном и шашкой приду к вам и
поведу вас против русских. Теперь же строго повелеваю не иметь не
только намерения, но и помышления покоряться русским». Здесь что ни
слово, то острый нож в самое сердце доктрины Толстого.
Яснополянский моралист забыл свою проповедь, отдавшись чарам поэзии
Кавказа. Это своеобразная поэзия. Это не классический Восток
Шахерезады, Гёте, Лермонтова, Виктора Гюго, исполненный неги,
сладострастия и философской лени. В кавказском Востоке, отраженном
поэзией Толстого, эти элементы сочетаются со свойствами
светлоголового хищника, тревожившего северную фантазию Фридриха
Ницше. То есть сверхчеловека, Заратустры.
"Когда Хаджи-Мурат во главе своей свиты въезжает в русскую
крепость, «на белогривом коне, в белой черкеске, в чалме на папахе
и в отделанном золотом оружии»», он менее всего похож на старца
Акима или на опростившегося русского интеллигента из толстовцев.
Когда он входит в приемную наместника князя Воронцова, на него
обращаются все глаза. Да и есть на что посмотреть: «Хаджи-Мурат был
одет в длинную белую черкеску, на коричневом, с тонким серебряным
галуном на воротнике бешмете. На ногах его были черные ноговицы и
такие же чувяки, как перчатки обтягивающие ступни; на голове —
папаха с чалмой... Хаджи-Мурат отказался сесть и, заложив руку за
кинжал и отставив ногу, продолжал стоять, презрительно оглядывая
всех присутствующих». Одним словом — хоть картину с него пиши. У
этого чеченца тот естественный воинский «шик», под который
старательно и тщетно подделывались и Печорин, и Долохов, и
Кавказский пленник".
При этом Толстой говорит:" Ах, как хорош был бы Хаджи-Мурат,
если бы не обман веры".
Но ведь и веры никакой нет. Есть молитва, намаз, пост, который
соблюдается чинно и чисто формально.
И уж тем более нет никакого непротивления злу насилием. А шесть
чеченских старцев, которые вершат правосудие, пострашнее всякого
неправедного губернского суда, приговорившего Катюшу Маслову к
четырем годам поселения.