Без названия
new_rabochy — 20.02.2022
Журнал Вопросы философии. 2018. № 12. С. 47–57 Теория общественно-экономических формаций и программа социалистической революции в России* В.С. Кржевов*
Уважаемые коллеги! Мне кажется, что сообществу будет полезно, если нашу высокую изобретательность время от времени сверять с высокой наукой. Для начала предлагаю в сокращенном виде статью данного автора, надеюсь она вызовет у Вас интерес. А. Петров
В последнее время вновь оживилась дискуссия, / Вопросы философии. 2018. № 12. С. 47–57/ посвящённая общим проблемам философии истории и, в частности, предложенному Марксом методу типологического анализа исторической эволюции человечества. Вопросы о состоятельности и полноте объяснений возникновения и смены различных форм социальной организации, предлагаемых теорией общественно-экономических формаций, неизменно привлекают внимание философов, историков и социологов [Арон 1993]. Наряду с этим в опоре на идеи Маркса предпринимаются также исследования ряда актуальных проблем современности. Весьма актуальным остаётся и вопрос о состоятельности прогноза о неизбежности пролетарской революции и замещении буржуазного общества обществом более высокого типа – социалистическим. В этом плане события истории ХХ в. исследуются с позиций разработанных Марксом общих принципов теории социального изменения. Эти исследования позволяют увидеть, что проблемы гармонизации структуры общества, преодоления наблюдаемого в глобальном масштабе значительного имущественного, и шире социокультурного неравенства [Пикетти 2016], обеспечения стабильной занятости и эффективной социальной поддержки нуждающихся в ней индивидов и групп по-прежнему пребывают в центре внимания научного сообщества. Главной задачей является поиск ориентиров развития человечества на ближайшие десятилетия. Именно настоятельная необходимость решения этих проблем делает философское и теоретическое наследие Маркса высоко востребованным, ибо ключ к решению многих из них не может быть найден без обращения к его идеям. Сказанное, однако, не означает, что концепция Маркса должна непременно рассматриваться в полном объеме как неопровержимо истинная. Как известно, рассматривая историю человечества в целом как прогрессивную смену общественно-экономических формаций, К. Маркс выделял в ней особые эпохи «социальной революции», когда совершался переход общества в следующую фазу развития. Основной движущей силой этих преобразований в классово-антагонистическом обществе провозглашалась борьба классов. Это положение, в свою очередь, основывалось на признании непреодолимого антагонизма интересов двух основных классов – класса собственников средств производства и класса непосредственных производителей. Постоянно возобновляемые противоречия между ними разрешались в конечном итоге через революционную смену способа производства. Однако применительно к реалиям истории бинарная схема существенно уточнялась и корректировалась – так, на закате феодального общества господствующему классу землевладельцев противостояли не только массы эксплуатируемых крестьян, но и нарождающийся класс промышленных пролетариев, и возникающий под воздействием нарастающей специализации труда и интенсификации обмена класс собственников, предпринимателей – торговцев, банкиров, фабрикантов. Резко выросшие вследствие механизации труда объемы производства, а также интенсивное движение товаров, опосредованное денежными потоками, обусловили замену прямого распределения ресурсов и эксплуатацию зависимого труда постепенно формирующимися на рынке отношениями эмансипированных товаровладельцев. В силу этих изменений роль организаторов-управленцев теми или иными путями постепенно переходила к классу частных собственников средств производства, выступающих в качестве работодателей. Важную роль здесь играли также торгово-финансовые операции, центры управления которыми естественным образом сосредотачивались в городах. Не углубляясь в более детальное рассмотрение этой исторической ситуации, подчеркнем главное: в сложившихся обстоятельствах действительно непримиримым, антагонистическим становится конфликт между двумя группами собственников – прежними феодальными «господами земли» и идущими им на смену «бюргерами» – буржуа. Что до отношений с непосредственными производителями, то в силу ролевой специализации эти последние нуждались в новых собственниках как работодателях, так что обе названные группы – при несомненно конфликтном взаимодействии – вынуждены были искать и раз за разом находить баланс интересов, пусть даже ассиметричный и недолговечный. А вот борьба между феодалами и буржуа, когда обе группы притязали на исполнение одной и той же социальной роли, действительно могла завершиться лишь с устранением одной из сторон. (Нелишне заметить, что речь здесь идет об исчезновении класса, особым образом эту свою роль исполнявшего, но никак не об обязательном физическом уничтожении людей, этот класс образующих.) Итогом этой длившейся несколько веков борьбы стало основанное на новых началах буржуазное общество. Теперь посмотрим, насколько применима логика этой теории для обоснования сделанного Марксом прогноза грядущего замещения капиталистического способа производства новым, более эффективным. В понимании марксистов главным классовым интересом пролетариата при капитализме и конечной целью его борьбы было уничтожение буржуазного общественного строя. Общественно-экономическим содержанием такого революционного переворота Маркс считал преодоление частной собственности и, как следствие, исчезновение классовых антагонизмов, что открывало возможность преобразования общества в систему свободных самоуправляемых коммун. Идеи Маркса воодушевляли возникшее в последней трети ХIХ в. в Европе широкое политическое движение. Возглавившие его социалистические партии объединились в Интернационал. В своих программах они заявляли о представительстве интересов пролетариата, а своей главной задачей видели революционное преобразование буржуазного общества. Начавшаяся в 1914 г. Первая мировая война вызвала раскол социалистического движения, в результате которого от него, в частности, отделилась наиболее радикальная группировка, с 1919 г. известная как Третий, или Коммунистический Интернационал. Его создатели и вдохновители – В.И. Ленин и Л.Д. Троцкий – считали необходимым использовать вызванный войной кризис для незамедлительного совершения социалистических преобразований. Наиболее последовательное выражение эти установки получили в ряде работ В.И. Ленина и прежде всего в написанной в 1916 г. брошюре «Империализм как высшая стадия капитализма». В ней он со всей решительностью утверждал, что «империализм есть канун социальной революции пролетариата» [Ленин 1974б , 308] При этом Ленин опирался на безоговорочно принимаемые им положения «теории общественно-экономических формаций», уверенно предрекавшей неизбежный переход капиталистического общества на более высокую ступень развития в силу действия законов саморазвития производительных сил. Эти общие положения проецировались Лениным и его соратниками на сложившуюся в России к исходу Первой мировой войны внутриполитическую ситуацию (концепция «слабого звена в цепи империалистических государств»). Ход дальнейших событий и программа действий победившего пролетариата описывались в широко известной работе В.И. Ленина «Государство и революция». Согласно Ленину, после совершения социалистической революции полнота политической власти и одновременно контроль над средствами производства переходили к рабочему классу. Представляющая его интересы коммунистическая партия, экспроприируя буржуазию, вместе с государственной властью получала статус распорядителя всех ресурсов и всех видов работ в обществе, после ликвидации частных предприятий превращавшемся в единую хозяйственную систему. Иначе говоря, по логике этой модели, новообразованное пролетарское государство в качестве монопольного собственника средств производства (включая землю) должно было выполнять роль правящего класса – организатора производства в масштабах всего общества [Ленин 1974а , 95–102]. Важно особо подчеркнуть, что дело обстояло именно таким образом – люди, входившие в состав аппарата новообразованной партийно-государственной власти, фактически выделялись в особую социальную группу, образующим основанием которой было отношение ее членов к средствам производства; будучи их верховными распорядителями, чины такого аппарата обретали статус правящего класса. То обстоятельство, что этот статус приобретался или утрачивался отдельными лицами вместе с приобретением или утратой служебного положения, решающего значения не имело – группа как таковая воспроизводилась независимо от персонального состава [Восленский 1991; Джилас 1992]. Зоны ответственности и пределы распорядительных полномочий входящих в нее индивидов определялись их местом в партийно-государственной иерархии. С течением времени эта группа получила в СССР наименование «номенклатура» – этим словом обозначались как перечни государственных должностей, подконтрольных соответствующему (региональному или центральному) комитету правящей партии ВКП(б) – КПСС, так и списки персоналий, эти должности замещавших или намеченных к их замещению. В особую, наиболее привилегированную группу входили люди, замещавшие должности в партийном аппарате [Восленский 1991; Джилас 1992]. Однако неизбежен вопрос: каким в этой постреволюционной системе оказывалось положение непосредственных производителей? Ведь с ликвидацией института индивидуальной частной собственности и рыночных отношений эта функциональная группа никуда не исчезала – люди, её образующие, лишь потеряли статус наёмных работников, силой вещей вынужденных продавать рабочую силу на рынке труда. Но поскольку собственником подавляющего большинства предприятий теперь становилось государство, все прочие работники оказывались в зависимости от него как единственного работодателя, предписывающего, что, как, в каких количествах и в какие сроки надлежит производить в едином народном хозяйстве. Точно так же центром регламентировались порядок обмена произведённой продукции и начисление заработной платы. Именно в связи с этой сверхцентрализованной формой организации встает главный вопрос социалистической революции. Вопреки Ленину [Ленин 1974а ], это отнюдь не вопрос о власти, а о том, что неизмеримо важнее – об объективных предпосылках и необходимых условиях действительного совершения переустройства общества на социалистических началах. (Не лишено интереса, что лидер большевиков в борьбе с «детской болезнью левизны» не раз призывал товарищей по партии помнить об «условиях осуществимости» их революционных начинаний.) Ведь согласно логике метода Маркса для изживания частной собственности одной лишь силовой экспроприации частных собственников совершенно недостаточно. Действительное преодоление этой формы организации становится возможным только тогда, когда развитие производительных сил приводит к качественному выравниванию всех видов общественного труда. Лишь при этом условии отпадает необходимость осуществления продуктообмена в форме обмена товарами – через калькуляцию затрат и перманентное балансирование стоимостных эквивалентов. Соответственно, частная собственность на средства и результаты производительного труда, или, иначе, частный капитал как форма организации общественного производства действительно становились бесполезными и ненужными. Вполне очевидно, что «пролетарская революция» – основным содержанием которой как раз и стала насильственная экспроприация частного капитала – никак не способна тем же образом отменить ни наработанные к этому времени в обществе технологии специализированного труда, ни созданного ими «частичного рабочего». Точно так же неоспоримо, что именно наличные формы и способы разделения труда в значительной мере обусловливают характер общественного производства, взятого в целом. Отсюда следует, что не одна только форма собственности на средства производства, но также и разделение труда играет наиважнейшую роль в жизни людей – ведь способ существования подавляющего большинства индивидов и характер их взаимодействия друг с другом, так же как и смысловые горизонты их повседневного «жизненного мира» в немалой мере заданы теми социальными ролями, которые они исполняют. Наряду с этим весьма существенно, что форма собственности, согласно сформулированному Марксом общему закону, должна в какой-то мере соответствовать наличному состоянию производительных сил. В этой связи нелишне напомнить, что не кто иной, как сам Маркс полагал собственность в той или иной её исторической форме всеобщим условием осуществления процесса производства [Маркс 1968, I]. Развивая эту мысль, он, в частности, показал, что «революционное» требование отмены собственности как таковой есть заведомая утопия, поскольку с развитием производительных сил изменяться может только форма собственности. Логика такой метаморфозы проанализирована в нижеследующих словах Маркса: «Каждый индивид обладает общественной мощью в форме вещи. Отнимите эту общественную мощь у вещи – вам придется дать ее одним лицам как власть над другими лицами. <�…> Индивиды подчинены общественному производству… поэтому не может быть ничего ошибочнее и нелепее, нежели на основе меновой стоимости и денег предполагать контроль объединённых индивидов над их совокупным производством (Курсив мой. – В.К.)…» [Маркс 1968, I, 70–71]. Таким образом, поскольку всякое глубоко специализированное производство необходимо предполагает обмен созданных им разнородных продуктов, выступающих как меновые стоимости, общество неизбежно сталкивается с необходимостью организации такого обмена. Решение этой задачи достигается одним из двух способов – либо на свободном рынке, либо посредством предписания товаропроизводителям меновых пропорций, определяемых по усмотрению верховного собственника – государства [Шумпетер 1995; Хайек 2012]. И так как принудительная ликвидация института частной собственности сделала свободный товарообмен невозможным, необходимая регуляция глубоко специализированного производства неизбежно должна была в масштабах общества осуществляться посредством распределения квот ресурсов, труда и потребления, осуществляемого управляющим центром [Хайек 2011]. Тем самым, вопреки глубоко укоренившемуся представлению, воссоздавалась – правда, в новой, специфической форме – именно частная собственность – как необходимая форма связи двух функциональных групп – чиновников-распорядителей и непосредственных производителей. А частной она оставалась потому, что государство-собственник противостояло здесь множеству лишённых собственности непосредственных производителей. Ведь только собственник, будь то коллектив общинников, частное лицо, группа таких лиц, организация, наконец, бюрократическая структура – государство или церковь – обладает распорядительными полномочиями. Именно в этом смысл и назначение собственности как особой формы общественного отношения. С учетом этого есть все основания утверждать, что в силу действия объективных законов социальной организации главным итогом «социалистической революции» в СССР вместо чаемого обобществления производства стало его тотальное огосударствление – как говорится, почувствуйте разницу! Итак, вместо прогрессивного преодоления отжившей своё, неэффективной частной собственности совершилось лишь замещение одной её формы другой со всеми необходимо вытекающими из такого преобразования последствиями [Маркс 1968, I]. Ведь согласно всё той же логике теории Маркса всеобщая национализация средств производства сама по себе не только не обеспечивает «освобождения труда», а, напротив, превращая государство в верховного собственника – монопольного распорядителя ресурсов и работодателя, влечёт многократный рост эксплуатации непосредственных производителей, оказавшихся от него в полной зависимости. Дело в том, что в условиях государственной сверхмонополии и отсутствия конкуренции отчуждение трудящихся масс только усугубляется, поскольку они вынуждены мириться с навязанными им условиями труда – ведь государство-собственник располагало значительными возможностями, объединяя средства экономического принуждения с идеологическим давлением, уголовным преследованием и политическими репрессиями. Это утверждение наглядно иллюстрируется известным по опыту СССР резким ростом объемов изымаемой у непосредственных производителей прибавочной стоимости. Несколько раз это изъятие осуществлялось в наиболее грубой форме – либо посредством снижения расценок оплаты труда с одновременным повышением норм выработки, либо с использованием «государственных займов на развитие народного хозяйства», когда «зарплата» работникам выдавалась лишёнными прямой покупательной способности облигациями, впоследствии быстро терявшими номинальную стоимость. С другой стороны, противодействие эксплуатации могло осуществляться в основном лишь латентными способами: снижением трудовой активности, низкой технологической дисциплиной, фальсификацией отчетов о выполнении плановых заданий. Известно, что именно к такого рода стереотипным приемам уклонения от трудовой повинности обыкновенно прибегают зависимые работники, мало заинтересованные в результатах своего труда. Хотя в истории СССР были также и немногие случаи открытых протестов рабочих и крестьян, обыкновенно жестоко подавлявшиеся «народной властью». В итоге более чем семидесятилетний опыт функционирования сверхцентрализованной системы управления процессами общественного производства убедительно продемонстрировал, что она плохо совместима с высоким уровнем специализации труда, неизбежно обусловливая нарастание издержек, снижение темпов роста и технологическую стагнацию в целом ряде отраслей народного хозяйства. Поэтому сколько бы пришедшие к власти большевики ни называли себя «партией рабочего класса», созданный ими общественный строй – «социалистическим», а государство – «государством трудящихся», эти идеологические клише лишь маскировали действительное содержание сложившейся в СССР к 1927–1930 гг. системы общественных отношений и обусловленных ею практик. В этом плане примечательно, что советское общество, по сути, принадлежало тому же типу социально-экономической организации, что сформировался на заре цивилизации – сначала в древних земледельческих обществах Месопотамии и Северной Африки, а спустя столетия и совершенно независимым образом – по другую сторону океана – в государствах Мезоамерики. Согласно теории общественно-экономических формаций, общества этого типа базируются на так называемой «азиатской» (в современной терминологии – «политарной») форме собственности [Семенов 2008]. Структурообразующим ядром таких обществ является институт единой «власти-собственности», когда в руках верховной администрации властные функции объединяются с распорядительными полномочиями в распределении и использовании основных ресурсов жизнеобеспечения. Уже одного только указания на такое неоспоримое типологическое сходство достаточно, чтобы посеять сомнения в достоверности утверждения о советской системе как новой, исторически прогрессивной ступени общественного развития, «отрицающей» отжившую своё буржуазную его стадию. «Отрицание», несомненно, состоялось, вот только вектор исторического движения, вопреки убеждению приверженцев идеи неуклонного восхождения человечества по ступеням прогресса, оказался в этом случае обращённым назад, к самой архаичной форме классового общества. Всевластие и произвол «нового класса» – партийной номенклатуры, легитимируемые при посредстве фиговых листков «общенародной собственности» и «планового хозяйства», стали основной чертой советской эпохи [Гайдар 2006; Корнаи 1990; Шмелев 1996]. Таким образом, первоначально проникнутая пафосом скорейшего уничтожения соцальной несправедливости «социалистическая революция» в России продемонстрировала несостоятельность попыток радикально, одним махом разрешить проблемы и противоречия буржуазного общества в забвении объективных законов социальной организации. Благодаря уникальному богатству ресурсов и привычно низкому уровню повседневного потребления основной массы работников эта система в течение известного времени могла поддерживать существование общества, пытавшегося совместить индустриальные технологии с формой собственности, возникшей на заре земледельческой цивилизации. Однако обеспечить необходимую эффективность и конкурентоспособность производства в условиях мирового разделения труда эта форма организации в конце концов оказалась не в состоянии.
Немалую роль в ее нарастающей стагнации и распаде сыграло то обстоятельство, что общество, претендовавшее на замещение спонтанных процессов социального изменения планомерно управляемым развитием, существенно потеряло как раз в управляемости, поскольку имманентно присущая политарным структурам тенденция к нарастанию гиперцентрализации управления и порождаемое ею стремление подчинить всю жизнедеятельность общества тотальному контролю верховной власти противоречили достигнутому уровню сложности социальной организации
Тактильная плитка 500500: как устроить понятный и безопасный маршрут 
