Продолжаю

engurevich — 13.03.2025 ...писать об Софье Андреевне нелицеприятные вещи, и длинно очень. Отвернитесь, кому не.
Я безусловно отдаю себе отчет в том чудовищно огромном вале дел и обязанностей, которые ей пришлось нести на себе. Я бы от такого количества, наверное, сдохла. Занятно, что в 1897 году она написала, что умерла бы, будь на месте Толстого: с утра полдня писать, а потом еще после обеда до ночи то же "проповедовать". Но она это про Толстого без всякого уважения к его занятию сказала, а я перед ее семейственной деятельностью преклоняюсь без дураков. Беда же в том, что сама Софья Андреевна к этой своей деятельности относилась неподобающим, по моему разумению, образом. Другая б на ее месте ходила бы с гордым осознанием собственного могущества и посматривала на всех этих болтунов в гостиной снисходительно с высока. А она все хотела быть с мужем одинаковыми: либо чтобы он вместе с ней занимался лишь кашами да поносами, либо чтобы самой для окружающих стать духовным образцом, интеллектуальным лидером и нравственным ориентиром.
В общем, оправившись за два года от смерти младшего, самого любимого, Ванечки, Софья Андреевна, у которой теперь все дети выросли, обратилась к жизни интеллектуально-духовной, настоящей, по ее мнению жизни, которая ей только и подобала и от которой так подло отодвинули ее, навязав хозяйственные заботы. Она начинает писать повесть, но более обращается к музыке - много играет сама (то и дело сетуя, что ей "не дают"), ездит в концерты, сближается с композитором Сергеем Ивановичем Танеевым.
С Танеевым, кстати, отменная история. Сама Софья Андреевна (ей, на минуточку, пятьдесят три) настаивает на сугубо духовной тяге, сердечном родстве с ним. Страшно возмущается на реакцию Толстого, устроившего ей сцену ревности и требовавшего прекратить всякие отношения с Танеевым. Но из ее же собственных описаний вырисовывается точная картина какой-то подростковой влюбленности то ли в учителя, то ли в знаменитость. И я думаю, что Толстой лучше самой Софьи Андреевны понял характер ее отношения к Танееву. Сцену, разумеется, закатывать было ни к чему, но направление мыслей у него было верное.
Но вернусь к ее духовно-интеллектуальным занятиям. Пока не знаю еще, что за повесть выходила из-под ее неутомимого пера, но воображаю себе, сколько беспомощной банальщины она там понаписала, - сужу по дневниковым ее описаниям природы, натужным и невыразительным; по тем характеристикам, какими она описывает разных людей, удивительно однообразным, механическим, налицо маленький словарный запас; и наконец, по тому, как она пишет о своем главном увлечении, музыке. О музыке она пишет ровно также, как о визитах, болезнях детей и хозяйственных делах, то есть сухо-конкретно: это меня взволновало (иногда - до слез), это не тронуло, это было исполнено хорошо, а тот дирижировал дурно; нынче играла столько-то часов то-то и то-то. Единственный раз, когда у нее в дневнике появились развернутые мысли о музыке - это когда она пересказывала, что ответил Толстой на вопрос Танеева про его симфонию.
Словом, вырисовывается весьма ограниченная в способностях, но с большими претензиями особа. Казалось бы, ну где ей с Толстым состязаться? Ну вот объективно говоря. За всю жизнь дальше Москвы не ездила, от двадцати до пятидесяти - сплошные борщи и пеленки, умишко не Бог весть какой, из всего интеллектуального багажа есть домашнее дворянское воспитание, все. Да и зачем вообще ей соревноваться с Толстым, который возьмется самовар поставить, так непременно либо руки обожжет, либо бороду себе подпалит, и смех, и грех. Но вот поди ж ты. Духовно-интеллектуальное - это настоящее и высокое, а хозяйство - не, не настоящее какое-то занятие. Темное, стыдное, недостойное мыслящего человека.
И вот, значит, живет она своей духовной жизнью. Очень большую часть этой духовности занимает "любовь". Которой Софья Андреевна всех безмерно оделяла, и за которую все такой черной неблагодарностью отплатили ей. В самом деле, редкая запись в дневнике (в "журнале", как она называет) обходится без упоминания, как она любила, любит или могла бы продолжать любить, а никто, никто ж не ценит! И всегда-то она говорит о своей любви кому-нибудь за что-нибудь в упрек.
Я полагаю, что тут мы имеем дело с обыкновенной подменой понятий. Если все упоминания о любви у Софьи Андреевны заменить на "самоотверженное выполнение долга", все становится на свои места. Но люди вообще постоянно говорят о любви, подразумевая под этим словом все, что угодно, и крайне редко именно любовь. Ведь в точном смысле любовь - чувство, доступное очень немногим; чувство, требующее необыкновенных душевных сил и сердечной мудрости; простите, но это божественное чувство. И эта вот, настоящая, любовь, она никогда ничего не требует от своего объекта. Ну... потому что это любовь, чувство приятия, прощения, необыкновенного интереса к своему объекту, и она этим интересом так наполнена, что ей больше не надо ничего. Для любви нелепо требовать за себя некую награду: я ж тебя люблю, носи меня на руках за это! Нелепо обижаться: я тебя так люблю, а ты мне на именины ничего не подарил! Это обычный торговый подход, боязнь продешевить. За это нельзя презирать, потому что так у всех почти, но только хорошо бы люди отдавали бы себе в этом отчет. Софье Андреевне (пока во всяком случае, а десять лет еще впереди) не приходит в голову, что ее любовь, о которой она беспрестанно пишет, вообще мало похожа на любовь, она даже на привязанность не очень тянет, - я так думаю, потому что у нее совершенно не проглядывается никакая душевная погруженность в людей, которых, по ее словам, она столь пламенно любит. Сплошные счеты и расчеты.
Но тут все-таки сложно судить, поскольку Софья Андреевна - женщина довольно бездарная в писательском отношении. Ведь в писательском деле без рефлексии никуда. А рефлексия - это то, что чем Софья Андреевна вообще не умеет заниматься и понятия такого не имеет. Еще в юности, после чтения дневников Толстого, она утвердилась в собственной нравственной (во всяком случае, по сравнению с ним) чистоте и осталась в этой уверенности неколебимо-тверда раз и навсегда. Я хороша - да и точка. Я пред ним не виновата ни в чем (а он предо мною во всем), потому как я честно любила (и всего-то навсего хотела, чтобы меня тоже любили, а он... и дальше свое стандартное блаблабла) - да и шабаш. Я чиста, безвинна, безупречна - так и прет изо всех строчек. И потом, прочитав в толстовском дневнике, ремарку к записи об одном их откровенном разговоре: "Соня впервые признала свою вину", - она ужасно возмущается, какую такую "вину"? в чем я перед тобой вообще могу быть виновата, как у тебя язык-то повернулся? Но больше всего ее в той записи знаете что возмутило? То, что потомки прочтут, а Толстой ее ведьмой выставляет - причем наверняка нарочно!..
Мда.
А еще замечу напоследок, что Софья Андреевна - ужасная ханжа без всяких признаков чувства юмора. Чувствую, скоро начну Толстому сочувствовать.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив