Живем дальше Ч.19

tatiana_gubina — 04.04.2016 События, которые описаны в этом тексте, происходили три года назад.
Самое начало этой истории - здесь
Для тех, кто не читал - это очень много букв, и несколько разделов - "Откуда берутся дети", потом "Началось", потом "Живем вместе".

Часть 18 здесь

О предстоящем с мужем разговоре я почти не думала. Я понятия не имела, что он мне может еще сказать, и какие аргументы привести, я вообще плохо понимала, что и зачем он сейчас делает, и что им движет. Думалось мне совсем о другом. Вернее, не совсем о «другом», все о том же самом — как люди расстаются со своими приемными детьми, и ведь есть же такая тема, это реальность жизни, но каждый раз все это присходит «как будто ты один такой». И сам приемный родитель, который приходит к такому решению, чувствует себя почти «преступником», или, наоборот, жертвой — в любом случае, это событие выходит за рамки «того что принято делать».

И если семья обращается за помощью к специалистам, то все их усилия обычно направлены на то чтобы «сохранить семью». Все это хорошо и правильно, и семью надо поддерживать, и дети должны жить в семье, и с приемными детьми трудно, и надо искать пути и возможности, но… Но иная альтернатива заранее полагается «неудачей», а для специалиста — чем-то вроде «некачественной работы» - не справились, не «помогли», не «удержали семью». В «тематическом пространстве» нет идеи «здорового расставания». Бывает, что помогают корректно завершить отношения с приемным ребенком — но, опять-таки, это такая «левая» работа, нету «легитимных» процедур, нету «шагов», нету помощи в том, чтобы разобраться - что же произошло в нашей жизни.

С бывшими приемными родителями работать некому — они же уже бывшие. Да и не хотят обычно «бывшие» обсуждать все это. Мне помнилось, как моя знакомая режиссер, уже снявшая один хороший фильм про то, что переживает ребенок, оказавшийся в детском доме, задумала этот сюжет — про приемных родителей, расставшихся со своим приемным ребенком. «Героев» она искала годами. Не нашла. Разговаривать на эту тему не хотел никто. Я ей не то что помогала искать, но пару раз спрашивала у людей — не согласились бы. Нет-нет, извините, но даже слышать про это не хотим. Кто-то обиделся — вы что, на позор хотите выставить? Режиссер говорила — можно с закрытыми лицами, только голос, анонимно. Не получилось. Меня не удивляло, что никто не хочет участвовать. Я видела людей — обычно после расставания они были деморализованы. Я думала тогда — ну понятно же. Ужасно же все. Как же иначе.

Какая уж тут «психологическая работа по сопровождению расставания с приемным ребенком»! Забыть, закопать, затаиться, потому что «все равно никто не поймет». И не поймет, да. Заболеть. Взять другого ребенка. Как-то реабилитировать себя – потому что «не справились» и «сделали ужасное». И никаких критериев — действительно ли «ужасное» ужасно, или было оно закономерным, и даже правильным? Или, может быть, единственно возможным. Или — заранее планируемым.

Опасная тема. Есть ведь еще и другие бывшие приемные родители — те, кто вообще не заморачивается. Конечно, хотели помочь ребенку. А он неблагодарный оказался. Ну, попробовали — не получилось, ну и не надо. Этих моя режиссерша снимать не хотела — по крайней мере, как основных героев. Тоже понятно.

Еще я думала о том, что ребенок, который вернулся из приемной семьи в детский дом, неизбежно оказывается «системной жертвой». С теми, кто вернулся, иногда работают психологи в детских домах, это работа по так называемому «повторному возврату», и она идет по категории «работа с травмой». То есть у ребенка — травма, его вернули. Он жертва опять, пострадавшая сторона. Кое-кто из воспитателей, или прочего далекого от «психологии» персонала «неуставно» восполнит случившийся дисбаланс, по-простому объясняя ребеночку, что «надо было лучше себя вести», ну и все остальное по ходу дела объясняя. Ну и другие дети — тут в силу вступают «законы закрытых групп», и «возвращенец» вынужден либо терпеть насмешки однокашников, либо инстинктивно будет пытаться восстановить свое реноме, рассказывая живописные подробности о том, как с ним «обращались», вынужденно присоединяя свой голос к общему хору «мы братство, а семьи — отстой». Не то чтобы «абсолютное правило». Но и не исключение. Шансы на то, что ребенок сможет хоть как-то разобраться в том, что произошло, практически нулевые. До тех пор, пока он «записная жертва» - и в глазах «помогающих спасателей» в том числе. Ребенку здорово повезет, если рядом с ним окажутся мудрые люди. Так бывает, но это — везение. «Система защиты» работает по своим законам.

Получалось — расставание с приемным ребенком неизбежно порождает однозначный расклад - «ребенок-жертва» и «бывший приемный родитель—отщепенец». Либо, наоборот - «приемный родитель-жертва», а ребенок - «ну это же последствия травмы». И да, во втором случае приемные родители «сидят тихо». И, как правило, никому ничего не рассказывают.

Незадолго до «пика» наших отношений с деткой я встречалась со своей коллегой, под началом которой когда-то работала — в той организации, которая строила работу по фостерной системе, адаптированной к отечественным контекстам. В наших реалиях зарубежный опыт ложился своеобразно, и многое из того, что для других стран было вполне естественно, у «нас» не получалось совсем, или получалось как-то по-другому, на иной лад. Другая культура, другой менталитет, другое «общественное устройство» — в свое время я много об этом думала. Теперь я рассказывала коллеге о том, что происходит у нас в семье, и о своем еще не принятом, но назревающем решении, и о том, что я ожидаю что столкнусь с непониманием, и может быть с осуждением, и не смогу оставаться в профессиональной среде.

Собеседница моя сказала — да что вы, ну кто вас осудит, - и вспомнила одну из наших коллег, которая тоже когда-то рассталась с приемной девочкой, и прекрасно продолжила работать. Да и не одна такая коллега была, и я все это отлично знала, и даже считала, что им обязательно нужно делиться своим опытом расставания с ребенком, и помнится, когда только пришла на эту работу, все спрашивала — почему ты не рассказываешь об этом на занятиях школы? Она тогда сказала, что как-то пробовала, но дело не пошло, все как-то скисали, пугались, и выражали надежду, что «у нас такого не будет» - имея больше в виду подробности поведения ребенка.

Примечательно было то, что расставание пошло той девочке на пользу, она «пришла в себя», ее устроили в другую семью, где с ней «цацкались» гораздо меньше, просто дистанцированные отношения, «положенная» забота, и будь любезна выполнять правила, их немного, но они есть, и она могла сравнить и оценить — люди живут по-разному, и отношения бывают разные, и ей никто ничего не «навязывает». Когда девочка выросла, они с моей коллегой, которая когда-то ее отдала, продолжали общаться, хорошо и по-родственному, и я иногда думала о том, что останься она тогда в их семье, то вряд ли это было бы к лучшему. Приемные родители себя бы «переломили», но напряжение и отчуждение все равно стояли бы стеной, и не факт, что оставаясь в этом «клубке», они смогли бы найти взаимопонимание. Скорее — нет.

Моя теперешняя собеседница продолжила — вы сделали для своей девочки все что можно было сделать, и этот этап закончен, к этому нужно именно так относиться. Я слушала ее и понимала, что хотя «по форме» это те же самые слова - «сделала что могла», но звучат они для меня по-другому. Она говорит из другой «системы координат». Она говорила сейчас не о том, что «человек не всесилен» - то, что звучало в других моих разговорах – я хотела «всего» для своего приемного ребенка, но «все» невозможно, и сейчас я переживаю неудачу, но эта неудача объяснима, потому что никто не всемогущ, и я не должна себя винить за несделанное.

Сейчас речь шла о другом — о том, что помощь вообще конечна. Что не бывает «всего», а бывают какие-то конкретные вещи, которые ты можешь сделать для этого конкретного ребенка. И если ты их сделал, то ты молодец. Ты дал что мог, ребенок получил. А ты в ответ получил чувство удовлетворения от сделанного. Если мыслить в таких «координатах», то все гармонично.

Я думала о том, что она мыслит в терминах «что сделано». И те «фостеры», у которых мы когда-то учились, мыслили в терминах - «что сделано». Прожил ребенок в семье столько-то времени — это значит, что все это время семья делала для него то что могла. Научила чему смогла — за вот этот конкретный промежуток времени. Заботилась в необходимых рамках. Мы же привычно мыслим в основном в терминах «идеальных» - «поменять судьбу», или «восполнить всю ту любовь, что ребенок не получил когда-то и где-то». Не справляясь с этими задачами, мы чувствуем себя виноватыми, и казним себя за то, что мы «не такие какими должны были бы быть».

Подумала — я сама в этом смысле совершенно «отечественная». Я мыслю в рамках «что могло бы быть вообще», и никуда мне от этого не деться. И идея «восполнить» мне не чужда, хотя я умом и понимаю, что «восполнить» ничего не возможно, и есть вещи, которые могли «поступить» только от кровной мамы, например та самая "безусловная любовь", и часто приемный ребенок правда становится совсем родным, но если этого не случилось, то к этому нельзя относиться как к «неудаче» мамы приемной.

Разговор наш продолжался, и мне вспомнилась одна история, из тех времен нашей совместной работы. Однажды к нам в детский дом пришел мужчина, молодой и успешный, и сказал, что хочет взять в семью мальчика-подростка. Успешные мужчины приходили нередко, хотя и принято считать, что это «дело женское», но практика опровергала. Уверенный в себе мужчина, и пацаненок в сложных жизненных обстоятельствах — чистая «классика». Когда кто-то хочет принять подростка, это всегда радость, и надежда, и обычно так хочется верить, что все у них будет хорошо. В том случае, который мне вспомнился, все было непросто — потенциальный приемный родитель «положил глаз» на мальчика, который «давал жизни» всем. Причем в больших количествах.

Ну как - понимаешь, что сейчас человек видит не вот этого конкретного мальчика со его своеобразным характером и «особенностями поведения», а — свою мечту, о которой давно думалось, и хотелось найти, и помочь, и открыть сердце, и непременно окажется, что этот детдомовский «наглец» только того и ждал, чтобы к нему — так вот, по-человечески, понятно же, что тут же все изменится, и будут папа и сын. Ну или не папа, ну пусть — дядя. Добрый, взрослый, помогающий. Все, кто знал мальчика, понимали, что ничего такого не будет. Что будет большое разочарование. И что мальчик вылетит из семьи довольно быстро. Потому что ни один нормальный человек не будет терпеть некоторые вещи. Того, что мальчик «переделается», ждать не приходилось.

Сотрудники приходили к моей коллеге и говорили — вы понимаете, что это же все ненадолго. И ничего не получится. Они не останутся вместе — это нереально. Она слушала, и сомневалась, и спрашивала специалистов, и мнений, и прогонозов. Решение было принято — мальчик отправился в семью. Меня это тогда отчего-то поразило — ну он же точно вернется в детский дом! У них же точно ничего не получится! А она сказала тогда — понимаете, если он там проживет полгода, это будет очень хорошо. Потому что ему нужен опыт жизни в семье — как и каждому человеку. Пусть этот опыт будет маленьким, но он будет. Понятное дело, что он оттуда вылетит. Но пусть — хоть сколько-то. Может, год протянут. Потом я еще думала о «другой стороне» - ну да, было очевидно, что взрослым в этой семье придется несладко. Но они имели полную информацию. И это было их решение. История длилась около года. С перерывами на «убежал», «пошел вон» и «заберите немедленно».

Сейчас я вспоминала ту историю, и думала — ну да, она, моя собеседница, так и мыслит. И мне бы не помешало мыслить именно так. Если ребенок, который лишен каких-то очень важных вещей, получает что-то реальное, конкретное — это хорошо. Детка прожила в одной приемной семье шесть лет — и это хорошо. В нашей семье она прожила на данный момент три года — и это хорошо. Это сделанное дело. Мой вклад в ее судьбу. Можно сколько угодно «оценивать» - велик ли этот вклад, или мал, но он такой, какой он есть. Ну да, то самое, банальное — стакан наполовину пустой или наполовину полный? Только это не стакан. Стакан конечен. И если думать конкретно о стакане, то поневоле закрадывается мысль, что можно малость поднапрячься и как-то его наполнить. Но это наше «приемно-родительское дело» — оно же не «стакан», в том смысле, что мы сами относимся ко всему этому как к некоему «бесконечному и бездонному процессу восполнения всего». А это невозможно. По определению. По устройству жизни невозможно.

Иногда мне в голову приходила довольно кощунственная мысль. Я думала — вот если бы можно было бы заранее планировать отношения как временные — на определенный срок. На три года, например. Я понимала, что мысль эта возникает у меня не про «приемных детей вообще», а конкретно про мою детку — с ней и правда очень сложно, и всегда было сложно, она в этом смысле «выдающийся» ребенок, и последнее время я просто тонула в том, что происходило в нашей семье. Но если бы я знала, что, например, через сколько-то времени все это закончится — и это будет не мое мучительное решение, а просто завершение этапа, планируемое и ожидаемое — да, с большой вероятностью это давало бы силы.

Кое-что в моем опыте подтверждало эту мысль — я вспоминала те времена, когда детка, пятилетняя, жила в моей семье те два месяца. Иногда мне становилось так трудно, почти невыносимо, «на новенького» эта нагрузка была еще и непривычной, и выматывала, и детка ломала ход жизни, падала на пол и смеялась, и в эти моменты я думала — хорошо, что все это закончится через месяц. Я знаю, что это будет не вечно, и это помогает, я сейчас могу собрать конкретные, конечные силы, и прожить этот конкретный, конечный промежуток времени — трудно, но я точно знаю сколько. Потом становилось чуть легче, и мысль о расставании даже пугала — я не хотела с ней расставаться. Но «конечность ситуации» давала силы справляться.

Теперь я думала, что если бы, например, у нас был «контракт» с правом продления? Я крутила эту мысль, и она мне в целом нравилась. Вот есть ребенок, у ребенка нет семьи. Семья ему нужна, как любому человеческому существу. Появляется семья, и говорит — живи у нас, три года. Мы, может, не идеальные родители, мы обычные люди со своими заморочками, и у тебя наверняка заморочек хватает, но если мы будем стараться сделать жизнь друг друга чуть лучше, то с большой вероятностью у нас что-то получится. Мы не навязываемся тебе, но ты будешь — ребенок в семье, и будешь нас слушаться. А мы будем о тебе заботиться, и постараемся тебя чему-то научить.

Для меня эти мысли были — как своего рода «ролевая игра в голове». Я обдумывала так и сяк, с разных сторон. Вот, например, при таком раскладе приемным родителям нужно будет объяснить ребенку, зачем они это делают. Ребенок хочет семью — кстати, и у ребенка была бы возможность подумать и попытаться облечь в слова, что такого он хотел бы от этой семьи. Тут приходил в голову другой поворот — ну да, как же ребенок скажет - «зачем», ребенок просто брошенный и никому не нужный, и хочет чтобы его любили, и какие тут вообще «контракты». И мне приходил в голову ответ — понятно, что хочет. Мы все хотим, чтобы нас любили. И будущие приемные родители — конечно, они тоже хотят, чтобы их любили, чтобы вот этот самый чужой ребенок их полюбил! И, кстати, чаще взрослые гораздо дальше от осознания этой своей потребности, чем дети. Взрослые говорят о том, что хотят «помочь ребенку». Но самая большая трагедия в приемной семье – это «мы ему безразличны, он нас в упор не видит».

А этот «договор на три года» - это совсем про другое. Мы хотим чтобы нас любили, ребенок хочет и, может быть, жаждет этой любви, и в этом ожидании можно провести всю жизнь, так ничего и не дождавшись. А семья — это конкретно, это про жизнь в реальных условиях. На основе взаимного уважения и принятия. С конкретными задачами — бытовыми и человеческими. Опыт проживания. А через три года обе стороны решают — хотят они жить дальше вместе, или нет. И если они расстаются, то это наверняка все равно будет не очень весело, но тут не будет «жертвы» и «злодея». Просто такая вот дверь с надписью «выход». И она не заперта. Не распахнута настежь, но незаперта.

Я, конечно, понимала, что такое годится только с определенного возраста. Не младше лет десяти, наверное. Но и «встречная» мысль была — при таких условиях, возможно, и многим подросткам нашлось бы «местечко». Люди ведь действительно часто хотят помочь. Но здоровый инстинкт самосохранения кричит — не делай этого, ты сейчас ввяжешься в историю, из которой потом не «вывяжешься», и чем оно обернется — никто не знает. Там, где есть вход, всегда должен быть выход. Понятный, четко обозначенный. Еще я понимала, что мысли эти мои вполне «художественные», и если их раскладывать на «структуру», то наверняка найдется множество моментов и обстоятельств, которые сделали бы реализацию невозможной. Ну или — увы, - в наших унылых реалиях все могло реализоваться так, что лучше бы и не надо ничего. Мой «отечественный» скепсис подсказывал, что «хотели как лучше получилось как всегда» в этом случае может обернуться хуже чем как всегда. Но крутить эту мысль было интересно. И я упорно думала, что в ней есть хорошие зерна. Но возвращаться мне нужно было к тому что есть.

А было у меня — детка «на выходе», и выход этот я должна была создать сама, в этом своем бездонном и бесконечном приемном родительстве, и при этом не утонуть, не потерять себя, понимать что я делаю, и двигаться в том направлении, в котором нужно двигаться.

Наконец мы выбрались с мужем на прогулку. Мы шли куда-то, пытаясь найти более подходящее для разговора место. В ближайший лесок не пошли — воскресенье, все лавочки заняты, по дорожкам движется если не поток, так ручеек людей, то и дело доносятся обрывки чужих разговоров, ну мы же не хотим, чтобы и наши «обрывки» доносились, надо еще куда-то. Свернули в сторону, берег речки и бездорожье, все равно кто-то навстречу попадается, лето, тепло, все дышат воздухом и радуются солнышку. Я еле плелась — в последние дни стало что-то совсем худо, все время хотелось присесть, два шага — и дыхания не хватает, встаешь — в глазах темнеет. Я попыталась сесть на бревно, но оно было жестким, и как-то не пристроишься никак, и лежит почти на дороге, люди ходят, нет, тут не поговоришь. Можно на одном месте постоять — нет, так тоже плохо, ноги не держат, лучше уж двигаться потихоньку. Я то и дело закуривала, и каждый раз оглядывалась — все присесть бы куда-то, не на землю же садиться, ладно, пройдем еще немножко, так вот на ходу может и легче разговаривать.

Муж говорил о том, что у девочки накапливается напряжение. Что все эти ее «провалы» - это накопившееся напряжение, и оно копится-копится, и ей страшно, что ее отдадут, когда-то случившийся в детстве разрыв с матерью, тот самый первый разрыв, он в основе всего, и теперь она так и живет — как будто в ожидании следующего разрыва, и боится этого больше всего на свете, и в то же время сама и приближает его, и ведет себя так, чтобы его приблизить. Приблизить то, чего боишься. Как пружина, - говорил он. Она сжимается, сжимается, а потом она с силой распрямляется. Говорил он так, словно прочел какую-то вполне толковую книжку по психологии. Про все эти механизмы и их действие. Про то, как это бывает, и что происходит, когда напряжение накапливается, а потом сбрасывается. Я только не понимала — зачем он мне это говорит.

Чувствовала я себя немного как в тумане. Слушала. И все пыталась понять — он это к чему? Пыталась связать ту «теорию», которую он мне сейчас излагал, с нашей конкретной практикой. Ну да, в детке срабатывает какая-то «пружина». Да, есть какие-то «психологические механизмы» такого вот поведения. Что-то с чем-то смыкается или размыкается, получается такой вот эффект. И что? Какое это имеет отношение к чему? Я-то больше не могу жить с ней и с ее поведением, какие бы механизмы за ним ни стояли. Возможно, у всего этого есть какое-то объяснение, и описание, и теоретически все это вполне логично и понятно. Мне от этого ни капли не легче. Мне было совсем худо, и бессильно. Я снова зажигала сигарету, пытаясь расслабиться, мне становилось только хуже, и в голове что-то звенело. Просто очень плохо. Вот если бы можно было бы присесть, на нормальную лавочку, вытянуть ноги, и посидеть так немножко. Сколько-то посидеть, ни о чем не думая. А потом уже думать снова. Я не могу прямо сейчас. Я устала.

Я спросила его — и что дальше? Он снова принялся рассказывать про внутренние механизмы, и про пружины, я спросила — чего ты хочешь от меня, зачем ты мне это рассказываешь. Он сказал — если мы ее отдадим, то этот ее главный страх подтвердится, мы не должны ее отдавать. Теперь я стала говорить — о том, что, по моему мнению, в этом случае произойдет. Она опять поймет, что «проскочила». Что вот все было очень-очень плохо, но на самом-то деле, в результате, ничего не произошло, и мы живем дальше как ни в чем не бывало. И вот тогда она точно убедится, что можно — все. Вообще все. Потому что все эти разговоры, и все мои «решения» - это только пугалки и страшилки, и я все равно дам отбой. И у нее сорвет крышу. Вот просто возьмет и сорвет. И тогда уж не останется ни одного, ни малейшего «рычажочка управления». Да, вот именно, страх покинет ее. Насовсем. И меня эта перспектива более чем пугает.

Мы продолжали разговаривать. Оглядываясь назад — я не могу вспомнить, какие именно слова произносились дальше. «Слепое» пятно. Помню вот это — про пружину, и про страх, и про «сорвет крышу». Помню, что каким-то странным образом моя брошенная невзначай шутка вчерашнего дня - «ну давай оставим ее у себя» - вдруг начала становиться все более реальной, плотной и значимой. Вчера это было — с усмешкой, даже забавно об этом думать, так, ветерок мимо пролетел, уже почти из прошлого. Теперь отчего-то оно становилось все более осязаемым. Это возможно, да. Но я не могу. Это возможно. Наверное, это даже необходимо. Но я не могу. И ходить я больше не могу, мне надо сесть. Я присела на какой-то пенек, там, наверное, муравьи, и я притащу этих муравьев домой. Ну ладно, что там — муравьи.

Я не помню. Провал в памяти. Что это было? Откуда-то вдруг пришедшая уверенность, что отдавать — не надо. Нет, не потому что «механизмы». И про пружины оно, конечно, понятно, но пружины как-то отдельно. Причем тут вообще пружины. И крышу может сорвать, да. У детки. Но все почему-то ровно наоборот — я не могу ее отдать, и если я ее отдам, то переступлю через что-то важное для себя, и это не имеет никакого отношения к ней и ее пружинам. Со всеми этими «пружинами и механизмами», со всеми ее спрятанными и неотреагированными страхами, со всей этой ее материнской депривацией, фрустрацией и прочими штуками — по всему ее как раз надо срочно отправлять из семьи в учреждение, и пусть там живет. Я не вижу в этой «механике» ничего такого, что меня побудило бы ее пожалеть, или отнестись с сочувствием, или что-то еще. Но я не могу ее отдать. Она тут вообще ни при чем. Мне ее не жалко, и мне пофиг, какое у нее куда напряжение направится, или не направится. Я не могу ее отдать в детский дом, потому что я не могу. Это что-то про меня.

Это было очень странное ощущение. Потом я уже думала — наверное, как в той сказке, направо пойдешь — коня потеряешь, налево — голову, прямо пойдешь — я все время забывала, что еще ценного мог потерять Иван-царевич, но там тоже было что-то такое, основополагающее. Дело не в том, что именно теряешь, а в том, что тебя туда все равно что-то толкает. Куда — туда? Да вон туда. Сегодняшний мой выбор был ничем не лучше вчерашнего. Он был хуже. Потому что мне казалось, что вот сейчас я предаю вообще всех.

Я предаю Младшую. Она-то уже свыклась с мыслью, что Старшая уйдет. А теперь оказывается — нет. И надо продолжать все это. Я предаю себя, в каком-то смысле, потому что логически я продолжала считать, что мое решение расстаться с девочкой было правильным, и пошло бы ей на пользу, создало бы для нее «предел», я предала свое решение, и мне было его жалко. Это было хорошее решение, выстраданное и на самом деле, человеческое. А теперь я ступала в какую-то пустоту. В воздух без парашюта. Держаться мне теперь совсем не за что, только вот за это мое «я не могу». Я думала, что в каком-то смысле предаю и Самую Старшую, она конечно меньше всех была во все это вовлечена, но ведь все это время меня не оставляло чувство вины, что я когда-то поставила ее перед фактом появления в семье чужой девочки, и совсем меня с ней рядом эти годы не было, ну была я, конечно, но уж очень мало, и вот теперь можно было бы вздохнуть свободно, нам всем можно было бы вздохнуть свободно, но я почему-то не могу пойти в эту свободу. Да и саму детку - не предаю ли я ее? Ведь правда же оставляю "без предела", и с риском, что она уйдет "в отрыв".

Я сказала мужу — давай пока не будем ничего никому говорить. Мы возвращались домой, дело близилось к вечеру. Я сказала — мы завтра всем все объясним. И завтра мы вместе пойдем в опеку, потому что я чувствую себя полной идиоткой, я сейчас в роли нервической приемной мамочки, ккоторая кричит «отдаю ребенка», потом виляет, потом передумывает. И мне надо ночь переспать с этой мыслью, что детка остается с нами, я сейчас просто не могу никому ничего говорить. Он сказал, что обязательно пойдет в опеку, у него на работе важные встречи, но он их отменит. Я подумала — ему для самого себя было очень нужно, чтобы я ее не отдала. Он сейчас тоже что-то для себя сделал, не для нее. У меня не было ощущения «общего решения». Ощущение было — каждый из нас продирается сквозь какие-то собственные «экзистенциальные поля». Каждый идет к чему-то своему.

Наутро я поговорила с Младшей. Сказала, что вчера вот такой исход нашего разговора был. Она вздохнула — «мам, может оно и к лучшему. Потому мне как-то не по себе было, вообще-то. То есть с ней надо бы расставаться, конечно. Но мне сейчас даже как-то спокойнее на душе стало». Детка подошла, сказала, что у нее все собрано, она полностью готова к отъезду. Спросила — а можно я пока пойду погуляю? Мне было так странно — вон у нее жизнь меняется круто, такие события происходят, а она спокойна, явно совершенно ничем не озабочена и как будто и не огорчена, гулять вон просится, как будто мы живем долго и счастливо, и никаких драматических решений у нас тут не принималось. Я разрешила ей погулять, тоже как ни в чем не бывало. Потом все же не выдержала, подозвала ее.

Вообще-то я думала поговорить с ней уже после того, как мы в опеку сходим. И сейчас вроде и не собиралась, но уж больно любопытно стало — что у нее в голове. Спросила напрямую — слушай, а ты совсем не переживаешь? Ну ты же вот сейчас, через несколько часов вроде должна отправиться в детский дом. Она ответила — ну это же уже решено, все равно ничего не изменишь. А пока время есть, и я подумала, что его не надо зря терять, я могу сделать что-то разумное, я хотела тут, недалеко, пройтись по улице, чтобы просто так не сидеть. Я подумала — чего мне выжидать. Она стояла напротив меня, шагах в трех, смотрела как-то доверчиво. Я собралась с духом. «Я хочу сказать тебе кое-что. Я не буду отдавать тебя в детский дом. Это не имеет никакого отношения к твоему поведению — я не знаю, как ты будешь вести себя дальше. Я не отдаю тебя не потому, что верю в то, что ты как-то изменишься. Я просто не могу тебя отдать. Вот поняла, что не могу отдать тебя в детский дом. Поэтому ты останешься здесь. Просто я так вот про себя поняла. Не про тебя, а про себя».

Мы молчали какое-то время. Я молчала потому, что мне сказать больше было нечего. Все я сказала, и все сделала, и все. И просто стою. Ничего не жду, и ничего не хочу, просто стою. Она сделала два шага ко мне, сказала тихо - «Спасибо», и обняла меня обеими руками. Стояла, прижавшись ко мне, она никогда так меня не обнимала, не потому что крепко, крепенько мы и раньше обнимались, по первому-то времени, но сейчас это было — совсем без защит, просто вся она здесь, и подняла голову, слезы на глазах, еще раз сказала спасибо, и что она будет вести себя по-другому. Я чуть напряглась, мне было удивительно хорошо и необычно от ее спасибо, оно было… новым совсем, такого у нас не было раньше, такой близости как сейчас. А вот обещания «больше так никогда» - я испугалась, сейчас-то она наобещает с три короба, это же понятно, но она же вряд ли изменится по волшебству, и я буду с досадой вспоминать, что вот пообещала да не выполнила, а мне хотелось сохранить этот момент, это ее «спасибо», и эту новую и неожиданную доверчивость, и пусть больше ничего сюда не примешивается.

Потом мы с мужем поехали в опеку, мне было неловко, почти стыдно, и руководительница, увидев нас, заговорила о том, что очень переживала за всех нас, и за девочку тоже, и понятно, что надо ее в детский дом, но все равно жалко. А приют хороший, в другом округе, но может и к лучшему, ей самой он даже больше нравится, и люди там хорошие, поддержат ее, ну и навещать ее там можно, конечно. Я видела, что она действительно переживает, и я была ей благодарна. Хоть у нас сейчас все изменилось, но я представляла, как мы бы пришли — отдавать, и это ее отношение — оно было очень таким, жизнеподдерживающим. Она правда сочувствовала, и нисколько не «судила». И сочувствовала и нам, и ребенку, и старалась для всех сделать лучшее в этой ситуации, что можно сделать. Я сказала, что на самом деле мы пришли с другим. Мы ее не отдаем. Мы думали все это время, и пришли к решению, что девочка останется в семье.

Она сказала — вы уверены? Понятно, что это тяжелое решение, но иногда оно необходимо бывает. Вы хорошо подумали? Я ответила, что подумали мы, наверное, не очень хорошо. Может быть, даже плохо подумали. Но знаете, вот это чувство внутри… Это же не про «подумать»… Я собиралась объяснить еще, чтобы было попонятнее, но она уже закивала, и сказала — ну если так, то что ж. Живите дальше. Если что — приют есть. Мы поблагодарили. Извинились – получилось, что зря побеспокоили. Она махнула рукой — все бы так зря беспокоили. Распрощались.

Через пару дней я спохватилась — а что это мы никуда не едем? Мы же обычно в это время уезжаем на море, на две недели, а тут я даже думать забыла о каких-то поездках, и планов никаких не было, и вообще ничего не было. Я быстро отправила письмо в «наш» турецкий отель, тот что в маленьком городке на крошечном полуострове, мы ездили туда уже сколько лет, и как хорошо, что можно так вот — не думая и точно зная где окажешься. Через неделю уже купались, словно и не было никаких таких событий, и жизнь просто шла своим чередом, вот и в этом году — наступило лето, и все как обычно.

На самом деле, чувствовала я себя странновато — как будто после автокатастрофы, когда уже понятно, что все живы, и даже машина не сильно пострадала и вроде едет, но вот это чувство зависания между пространством и временем, как будто немного удивляешься, что все вокруг продолжает идти своим чередом, пока тебя куда-то там швыряло… Я пребывала в некотором оцепенении, потом думала — наверное, такой остаточный шок, и в голове опять это — вжик! И еще почему-то стала бояться скорости — любой. Раньше боялась, когда сама за рулем — ну это понятно, голова покруживается, вдруг сознание потеряю. Я тут — непонятно — за рулем муж, и едем тихой местной дорогой, машин других нет, цветы вокруг, а меня трясет — ты едешь слишком быстро! Сорок километров в час я еду, говорит он, и я его прошу — ну пожалуйста, давай тридцать! Я тебя очень прошу, давай тридцать, потому что мне как-то не по себе. Я отдаю себе отчет, что это полный бред — ехать с такой скоростью, но ничего не могу с собой поделать.

Я сижу у моря, на солнце мне слишком жарко, я всегда так любила загорать, для меня это совершенно «трансовое» состояние — чувствовать горячие лучи солнца, этот обволакивающий жар, и так хочется в этот жар провалиться, и потом море, и качаться на волнах, и ощущать прохладу и глубину. Теперь мне было жарко на солнце. И холодновато в воде. Можно просто сидеть в тени, под зонтиками, еще можно лепешек попросить, этих местных, с начинками, и съесть парочку. Все спокойно и расслабленно. Старшая никак особо не проявлялась, живет себе и живет, я и не думала про нее, я перестала «выделять» ее и думать о ней как-то наособицу. Разговаривали о чем-то текущем, простом и жизненном. Вот, например, о том что она ростом гораздо ниже, чем я или Младшая. Оказалось, что она переживает из-за этого, и стесняется. Никогда раньше не говорила, кто бы мог подумать. Даже не упоминала ни о чем таком.

И мы с Младшей ее утешаем, говорим, что для девушки небольшой рост - это даже плюс, и будешь ты вся такая изящная-миниатюрная, да и кавалеров на порядок больше. Для меня в свое время это было больным вопросом - молодых людей выше меня было не так много, и выбор получался ограниченным. А если молодой человек оказывался хоть на сантиметр ниже, я стеснялась. И страшно завидовала мелкорослым девочкам, и с удивлением узнала много позже, что они, в свою очередь, завидовали высоким. Мы обсуждаем эти коллизии со Старшей, и Младшая восклицает - "ну что ты переживаешь? зато представь, какие каблуки ты будешь носить!" Идея каблуков Старшей не очень отзывается, при ее любви к спортивной обуви ей явно неактуально. Мне чуть странно — мы вот так сидим и обсуждаем какие-тот очень обычные вещи, самый заурядный разговор у нас идет, и мне странно — именно от этого. Отвыкла я от обычных тем и заурядных разговоров.

С Младшей мы часто смеялись чему-то общему, у нас всегда было чему посмеяться вместе, на этот раз мы шутили что-то про Красную Шапочку, и представляли себя героями этой сказки, а потом она ушла купаться, а меня вдруг пробило, я села и написала всю сказку до конца — как если бы все наши шутки легли в общий контекст. Я придумывала что-то по ходу дела, добавляла героев, и думала о том, что Младшую это все должно порадовать и насмешить. Дописала. И почувствовала, что ожила. И даже хочу искупаться в море. И все не так уж плохо. Искупавшись, залезла в интернет. Обнаружила, что мы находимся «в зоне риска» - какие-то волнения, и ростуризм не рекомендует. Подумала — надо же, даже хорошо что я так выпала из реальности, а то бы, глядишь, прислушалась к предупреждениям, и не сидела бы сейчас тут, под своим любимым навесом, с пирожком в руке, и не глядела бы на зеленоватые горы и сверкающие волны. А может, и глядела бы, но где-то в другом месте. Но все равно, хорошо что сюда приехали. Мне сейчас немножко «как в больничке» надо. Чтобы все знакомое, и ничего не тревожило. Пусть все движется, но медленно-медленно...

Продолжение

Сохранено