Жилье 17

jlm_taurus — 14.04.2025 Явнель Александр Александрович – исследователь метеоритов
Казахстан...В это время Академия наук заканчивала строительство жилого дома. Нашему институту была в нем выделена одна комната. Я был первым кандидатом на ее получение. Институт должен был вскоре подать соответствующую заявку в Президиум Академии наук. Такибаев уезжал в командировку в Москву, оставив своим заместителем Калинина. На вокзал мы поехали втроем. Когда Такибаев уже стоял на подножке вагона, Калинин еще раз спросил его: «Так комнату мы выделяем Явнелю?» – «Да, конечно», – ответил тот. Через несколько дней заявка с моей фамилией была подана в Президиум.

Академик-секретарь Отделения физико-математических наук Константин Петрович Персидский не имел своего кабинета. Его стол стоял в одной комнате с моим столом ученого секретаря. И вот однажды, зайдя в кабинет, я увидел на своем столе телеграмму. Она была открыта и адресована Персидскому. Очевидно, утром курьер по ошибке положил ее на мой стол. Я невольно посмотрел на подпись и увидел: «Такибаев». После этого я прочитал телеграмму, где было написано, что Такибаев просит Персидского зарезервировать комнату, выделенную институту, для Чайки, которого он пригласил на работу.

Таким образом, Такибаев не только вероломно нарушил свое обещание, но решил это сделать через голову Калинина, который бы на это не пошел, подставив, к тому же, Персидского. Я положил телеграмму на стол Персидского, а сам пошел к Сатпаеву. Я ему все рассказал, и он мне пообещал, что в любом случае комната будет за мной. Калинину я ничего не рассказал. У Такибаева история с Чайкой, которого он хотел взять в свою лабораторию, очевидно, по какой-то причине расстроилась. Когда он вернулся, мы снова с Калининым его встречали. В машине Калинин сказал ему, что я получил комнату, и Такибаев, как ни в чем не бывало, сразу поздравил меня.

Когда мы получили ключи от квартиры, Мифа отправилась туда, чтобы никто не захватил явочным порядком комнату. А я вечером нанял запряженную ишаком повозку, на которую погрузил все наше имущество. На самую верхотуру взгромоздилась Мифина мама. В таком виде мы отправились через весь город в путь. Как Мария Ильинична при этом не слетела вниз, до сих пор удивляюсь. Эта картина могла бы послужить сюжетом для очередного анекдота про тещу. Комната была на первом этаже. Под ней находилась котельная, где все время гудел мотор. Но вскоре мы этот постоянный шум перестали замечать. Большим удобством являлся установленный в квартире телефон.

Квартира была двухкомнатной, вторую комнату занимала семья с двумя маленькими детьми – Салык и Шарбан Зимановы. Оба они закончили аспирантуру в Москве, он был юристом, она – химиком. Это была культурная казахская семья, но с национальными пережитками. Как-то зимой Мифа увидела из кухонного окна, как Салык тащит в квартиру живого барана, чтобы зарезать его в ванной комнате, как это недавно сделал сосед – директор Института горного дела. Увидев ужас в Мифиных глазах, Салык, выставив детей на мороз, зарезал и освежевал барана в комнате.

***
...я получил приглашение Фесенкова перейти к нему на работу в Комитет по метеоритам (КМЕТ) в Москву. ...В Москву я приехал 15 января 1954 года. Первым, самым трудным, вопросом была московская прописка. Обычно это был заколдованный круг – прописку не давали из-за отсутствия работы в Москве, а на работу не брали из-за отсутствия московской прописки. Последнее препятствие для меня не существовало, работа у меня была. Но прописка осложнялась еще другими требованиями, первое из которых – наличие так называемой «санитарной нормы» 9 квадратных метров на человека в квартире.

Нечего говорить, что в Москве, при ее перенаселенности, это требование было трудновыполнимо. Тем не менее, мне удалось преодолеть это препятствие благодаря тому, что меня согласилась временно поселить у себя и прописать мама Ильи Израилевича Новикова, которая жила одна в двухкомнатной квартире. Но в милиции отказали в прописке по новой причине – из-за того, что я не имел никакого отношения к хозяйке квартиры.

Тут мне на помощь пришел сотрудник Комитета по метеоритам Сергей Сергеевич Фонтон. Он участвовал в экспедициях к месту падения Сихотэ-Алинского метеорита. Когда он получал разрешение на приобретение охотничьего ружья в Московском отделе милиции, он увлек его сотрудников рассказами о метеоритах и подружился с начальником отдела. По просьбе Фонтона, тот дал указание начальнику районного отделения милиции временно меня прописать.

После первой квартиры мы поменяли еще восемь (!) московских адресов. Мифа собиралась ко мне приехать в мае, а Юленька осталась у моей сестры в Алма-Ате до окончания восьмого класса.

Наиболее удачной была комната, которую мы снимали в квартире на Смоленской площади уже после приезда Юленьки. У хозяина была машина «Волга». Осенью мы иногда ездили за 150 километров по Минскому шоссе и привозили оттуда почти полный багажник белых грибов. К сожалению, услышав о том, что лиц, сдающих жилплощадь, будут якобы уплотнять, хозяйка квартиры срочно нас выставила.

После этого мы попали на проезд Серова. Хозяин комнаты, с громкой фамилией Македонский, нас принял для осмотра вечером. Мы обратили внимание, что вплотную к окну примыкает высокая стена соседнего дома. На это он ответил, что в комнате «читать и писать» без электрического освещения нельзя. Оказалось, что это освещение необходимо постоянно.

Среди других хозяев, у которых мы снимали комнаты, с теплым чувством вспоминаем семью Гринфельд, друзей Мифиной подруги Жени, которые приютили нас в трудную минуту. В их маленькой квартирке без удобств мы себя очень хорошо чувствовали, несмотря на то, что они боялись, чтобы соседи там нас не увидали. В Академии наук мне обещали жилплощадь в течение года, но, несмотря на обращения В.Г. Фесенкова в Президиум, срок все время отодвигался. Я сам обращался к академику-секретарю Отделения физико-математических наук, в состав которого входил Комитет по метеоритам. Он ответил, что вопрос был бы давно решен, если бы я занимался более актуальными проблемами, например, атомной энергией.

Наконец, в ноябре 1958 года Академия наук выделила мне 18-метровую комнату в квартире, которую освободил сотрудник Академии профессор Радушкевич. Я получил ордер в райисполкоме и, придя к управдому, обязанности которого исполнял комендант, узнал, что этот дом принадлежит Министерству обороны. У Министерства был договор с Академией наук, действие которого закончилось. По приказу министра маршала Малиновского освобождающаяся площадь в доме должна быть передана обслуживающему персоналу дома, живущему в подвале. Поэтому комендант мне в прописке отказал.

Я без доклада явился к председателю райисполкома с заявлением, что ордер, выданный советской властью, не признается законным документом. Он сначала возмутился, но, узнав адрес, сказал, что этот дом ведомственный и он ничего не может сделать.

Я вернулся к коменданту. В конце концов, он сказал, что может прописать только по разрешению начальника квартирно-эксплуатационного управления (КЭУ) Московского военного округа. Тем временем после выезда Радушкевича мы врезали в дверь комнаты свой замок, а Мифа вечером явилась туда с раскладушкой и банкой, чтобы выдержать, при необходимости, осаду нижних жильцов дома.

На следующий день я попал на прием к начальнику КЭУ инженеру-полковнику Хотимскому. Он мне повторил все, что я уже слышал. Я описал свое положение, сказав, что мне, кандидату наук, приходится вместе с семьей так мытарствовать. Он неожиданно спросил меня, могу ли я подтвердить, что являюсь кандидатом наук. Я ответил, что у меня есть диплом кандидата, но я его с собой не ношу. Тогда он попросил меня прийти завтра с дипломом. Утром я предъявил ему диплом, после чего он подписал ордер и, достав из сейфа печать, поставил ее сверху, сказав, что ответственность берет на себя. Так я выиграл (конечно, благодаря Хотимскому) заочный бой у маршала Малиновского. Когда я после этого принес ордер коменданту, тот был поражен, так как был уверен, что у меня ничего не выйдет.

Теперь мы, наконец, получили свою жилплощадь и постоянную прописку в Москве.

Вступление в жилищный кооператив. В 1964 году исполнилось 10 лет нашего проживания в Москве, что по существовавшим законам дало право вступить в жилищно-строительный кооператив (ЖСК).

В это время в Москве развернулось массовое строительство пятиэтажных панельных домов, так называемых «хрущоб». Стали создаваться многочисленные ЖСК, так что при вступлении туда можно было даже выбрать по желанию район города. Мы остановились на западе Москвы из-за преимущественно западных ветров. К тому же, с этой стороны к городу примыкает лес, что в итоге создает наиболее благоприятные экологические условия.

В Киевском районе в это время заканчивалось строительство 160-квартирного дома ЖСК «Спутник», в котором остались еще свободные двухкомнатные квартиры. Мы уплатили вступительный взнос и ожидали жеребьевки при распределении квартир.

Жеребьевку проводили председатель правления ЖСК Власов и его заместитель Шумов. Они, как и другие члены правления, уже выбрали себе лучшие двухкомнатные квартиры с раздельными комнатами и большими прихожими. Поэтому, как они заявили, пайщики могут им доверить проведение жеребьевки. Мы все, не ожидая подвоха, конечно, согласились. Прежде всего, они предложили тем, кто боится оказаться владельцем квартиры на первом этаже, выбрать себе без жеребьевки квартиру на пятом. Сразу несколько человек записались на такие квартиры с указанием их номеров. Мифа спросила меня, может быть и нам последовать их примеру, но я решил рискнуть и участвовать в жеребьевке.

Далее устроители показали два мешка, в одном из которых находятся кубики лото с номерами фамилий согласно списку пайщиков, а в другом – с номерами квартир, причем кубики по одному будут выниматься одновременно. Решили, что сначала будет объявляться фамилия, а затем номер квартиры. Жеребьевка началась, и я обратил внимание, что значительно чаще выпадали квартиры на первом и пятом этажах, чем на втором и третьем, хотя вероятности были одинаковыми.

Наконец, вытащили номер с нашей фамилией. Из другого мешка вынули номер с квартирой на пятом этаже, но она перед жеребьевкой уже была выбрана, хотя соответствующий ей кубик остался в мешке. Операцию пришлось повторить, и, когда вытащили второй кубик, то и на этот раз оказалась другая занятая квартира на пятом этаже. Можно себе представить, как мы переживали в это время! И только с третьего раза нам повезло – выпала квартира на втором этаже.

Позже на собрании мы увидели многих пайщиков, живущих на втором и третьем этажах, которые не участвовали в жеребьевке. Как я случайно узнал, они дали за это взятки Власову с Шумовым. Я догадался, как это было сделано. Эти жулики просто не положили в мешки кубики с номерами соответствующих фамилий и квартир. Таким образом, эти лица и квартиры не фигурировали при жеребьевке. Вот почему номера престижных квартир выпадали реже других. Нам же в голову не пришло проверить содержимое мешков перед жеребьевкой.

Это жульничество было не единственным. Стоимость квартир была определена этими мошенниками по полезной площади, что занижало цену их квартир за счет большинства пайщиков. Особенно много переплачивали при этом владельцы трехкомнатных квартир. Это было нарушением закона, согласно которому стоимость квартир должны была рассчитываться по общей площади.

Когда мы поселились, соседи узнали, что у меня есть пишущая машинка. И ко мне зачастили двое из живущих в трехкомнатных квартирах – Ланцман и Тарасов. Они просили меня перепечатывать их многочисленные жалобы на неправильный расчет стоимости квартир, которые не дали результата. В конце концов, мне это надоело, и я предложил им вместе с другими пайщиками коллективно подать в суд на руководителей правления ЖСК. Я составил исковое заявление, был нанят адвокат, и дело решилось в пользу большинства пайщиков сначала в районном, а затем, после апелляции, в Мосгорсуде. Через некоторое время нам удалось избрать новый состав правления и навести порядок в кооперативе.

Это была наша первая и, к сожалению, последняя квартира. Правда, кухня была очень маленькой, как говорят, «узкая в бедрах». Но нас двоих квартира вполне устраивала. Перед вселением мы покрыли паркетный пол лаком, который Мифа, тщательно мывшая пол, за год полностью стерла. Кроме того, удлинили батареи, что сделало квартиру очень теплой зимой. Мы купили чехословацкий мебельный гарнитур, который дополнили еще одной тахтой, письменным столом и книжным шкафом.

Украшением квартиры был балкон-полулоджия, которая утопала в ярких цветах. В основном это были герани разного цвета. Редко и кратковременно, но исключительно красиво цвели кактусы. Не было ни одного человека, проходившего мимо дома, чтобы он не оглянулся на наш балкон. Это была, безусловно, заслуга Мифы, которая очень любит цветы. Каждой осенью она раздавала рассаду цветов соседям, по их просьбе.

На первых порах мы остро ощущали отсутствие метро вблизи дома. От ближайшей станции «Пионерская» мы несколько остановок ехали перегруженным автобусом. Кругом еще продолжалось строительство, и в распутицу по дороге до остановки приходилось преодолевать горы размокшей глины. Только через два с лишним года была построена станция метро «Молодежная» в семи минутах ходьбы от нас.

Другим крупным недостатком квартиры было отсутствие домашнего телефона. Несмотря на ходатайство Академии наук, понадобилось больше четырех лет, чтобы нам, в числе первых в доме, был поставлен телефон. Многие жильцы получили телефоны со спаренными номерами. см https://jlm-taurus.livejournal.com/tag/%D1%82%D0%B5%D0%BB%D0%B5%D1%84%D0%BE%D0%BD/

***

Баранов Анатолий Никитич. Химик-технолог. ....я стал студентом без стипендии, о чем отписал родителям. Восторга это, конечно, не вызвало, ибо жили они довольно бедно, на одну отцову пенсию. Правда, учитывая, что у меня был самый высокий общий бал по факультету (22 из 25-ти), руководство факультета – любимый всеми Борис Павлович Артамонов – все же назначило мне стипендию. Поскольку наш институт находился в системе Минздрава, стипендия наша была значительно ниже, нежели в технических ВУЗах – 220 рублей."

В конце года, сдав семестр, я написал в дирекцию института заявление, с просьбой предоставить мне какое-либо общежитие, так как не имею возможности платить за снимаемую жилплощадь и, скорее всего, вынужден буду уйти из института. Просьбу мою удовлетворили и дали мне койку в загородном поселке Парголово на севере от города. Туда я и поселился. Это был крестьянский дом средних размеров. Хозяин сдавал институту довольно большую комнату, в которой разместились шесть человек ребят, все из нашей группы. Жили мы довольно дружно, ссор не было, днем все уезжали на занятия и встречались только вечером. Плохо было то, что комната отапливалась дровяной печкой, которую хозяин-скобарь из экономии закрывал раньше времени, отчего мы часто по утрам просыпались с головной болью от угарного газа. По этому поводу мы часто ругались с хозяином, и только тогда, когда мы пригрозили ему, что напишем руководству ВУЗа о его безобразиях, или отдубасим его как следует, он успокоился и разрешил нам самим следить за печкой.

дожить в своей хибаре до конца семестра старый хрыч не разрешил, порвав договор с институтом

Тогда институт принял мудрое решение, переселив нас на Казачку, где находилась кафедра теории машин и механизмов, которая в то время пустовала, и теперь нам приходилось мотаться на занятия в основное здание на ул. Профессора Попова.А пока после занятий мы жили в пустующей кафедре, спали на столах в обнимку с какими-то железяками....

Молодой специалист. Акрихин, Старая Купавна...Сказав большое спасибо за решение трудоустройства жены, я обратился к директору с вопросом насчет жилья. Лицо директора помрачнело, мне показалось, что он вот-вот заплачет. Резюме: свободного жилья завод сегодня не имеет, даже комнаты в общежитии. Где-то в не столь отдаленном будущем завод планирует заложить четырехэтажный жилой дом. Но получить в нем квартиру отдельную все равно не получится, в лучшем случае перепадет комната в коммуналке по переселению. А пока, драгоценный вы наш, придется перебиться частной квартирой, подыскать мы поможем.

Итак, я отправился на поиски частного жилья по подсказке того же Девликанова. Он рекомендовал поселок с красивым названием Цап-царап. Неизвестно происхождение этого прелестного названия, но, говорят, что когда-то давно после войны из-за нехватки жилья было принято решение выделить возвращающимся фронтовикам огромный пустырь для индивидуального строительства жилья. Поскольку никакого правила и персонального разрешения на застройку не было, начался произвольный захват участков по принципу «кто успел». Возможно, отсюда и название довольно большого к тому времени поселка.

На следующий день я отправился в Цап-царап к рекомендованному мне дому, в котором проживал работник завода Пашка Митрошкин. Он предложил мне маленькую комнатушку с выходом на кухню. Решив, что на двоих нам этого помещения хватит, я согласился, не помню по какой цене. Галина эту сделку одобрила, так у нас появилось жилье.

Между тем я не переставал ходить к директору на прием с вопросом жилья. Несмотря на то, что в поселке был заложен четырехэтажный жилой дом, вразумительного ответа на свой вопрос я пока не получал. Моя Галина уже поговаривала, а не переехать ли нам к ее родителям в Куйбышев, как будто кто-то ждал нас там с жильем и работой. Да и висеть на чьей-то шее с неопределенной перспективой у меня не было никакой охоты. Поэтому я продолжал долбить упрямое, на мой взгляд, руководство. Работал у нас молодой специалист Карл Малуха, кончивший институт раньше нас на год. На дорожке, что вела на завод после проходной, висела доска объявлений на всякую всячину.

И вот однажды, возвращаясь со смены, увидел на этой самой доске список счастливцев, кому распределялись квартиры в строящемся доме. В списке увидел фамилию Малухи. Конечно, ему можно было позавидовать, но дело в том, что его жена была дочерью главного инженера Муромского радиозавода, тянула его на переезд в Муром к папаше, и, по слухам, Карлуша соглашался. Сглотнув эту чрезвычайно важную для меня информацию, я, набирая скорость и подымая пыль, рванул в заводоуправление к директору, чуть не сбив дежурного на посту. Пропуск успел вытащить и показать, услышав вдогонку что-то не совсем приличное.

Пыхтя как паровоз, спросил у секретаря директора, она, к счастью, оказалась на месте, была одна и пригласила сесть; видимо мой вид, то ли удивил ее, то ли напугал, но к директору меня пропустила. Я начал бормотать, что мне надоело бегать с тачкой по Цапцарапу, пора бы куда-нибудь поселиться. В ответ глубокий вздох и уверение, что все бы для вас сделал, но…Немного успокоившись, я предложил вариант: вон Малуха уезжает, так как бы. Немного подумав, Петр Иванович вызвал начкадра с вопросом: а что, Малуха берет у нас расчет? Девликанов, опустив глаза, тихо пробормотал: уже взял. Видимо у него были какие-то свои планы на эту квартиру. Петр Иванович как-то безразлично глянул на начкадра, сказав «пригласите мне по этому вопросу завтра с утра председателя завкома и секретаря парткома. А вы, т.е, я, идите и работайте. Пробормотав спасибо, я удалился, в полной уверенности, что зря пыль подымал.

На следующее утро, идя на работу, остановился у доски объявлений и едва устоял на ногах; в строке вместо фамилии Малуха стояла моя фамилия. Придя в себя, я помчался в завком выяснять обстановку. Председатель Щербина Олег Борисович был на месте. На мой вопрос относительно выделения квартиры в строящемся доме он как-то неохотно буркнул: «пиши заявление» и мрачно посмотрел на меня. Тогда я понял, что на этом решении настоял Петр Иванович, за что я буду благодарен ему всю свою жизнь, хотя его давно уже нет на свете.

Позже я узнал, что раньше меня за этой квартирой бегал председатель совета молодых специалистов (бездеятельная организация) Сашка Аншаков и требовал отдать эту квартиру ему, а меня вселить в его комнату в коммунальной квартире. Не знаю, почему отдельная квартира досталась мне, как молодому специалисту, первому на заводе. Остальные семейные жили в коммуналках, а холостые в общежитии.

Наконец страсти успокоились, закрепление за моей семьей однокомнатной квартиры в строящемся доме было узаконено необходимыми документами, председатель совета молодых специалистов перестал со мной здороваться.

Другой вопрос меня затронул жестче. В те благословенные времена строительство жилья осуществлялось по так называемому почину горьковских строителей. Суть этого гениального изобретения заключалась в том, что каждый советский гражданин (думается, далеко не каждый) для получения квартиры в строящемся доме, должен физически участвовать в его строительстве. Объем вкалывания (кому положено) определялся в часах, в зависимости от объема выделяемой площади. За мою однокомнатную квартирку мне положено было отработать четыреста с лишним часов. Не откладывая в долгий ящик, я немедленно приступил к работе на стройке...

Лето шестьдесят второго ознаменовалось тем, что моя Галина забеременела, чего мы с ней давно ждали. Естественно, от работы на стройке я ее освободил и остался работать один. В начале ноября Галина уехала в Куйбышев к родителям, чтобы там остаться рожать.

Было трудно. Местные купавинцы работали семьями, быстро набирая часы, у меня же все шло медленно. Кстати, работали мы не бесплатно, за каждый час застройщик платил нам пять копеек.

Так прошло все лето и вся осень. Существовал порядок: за ночное дежурство счет часам шел в двойном размере. Мне же ночного дежурства не давали ни разу. В конце концов, я возмутился и пошел жаловаться в завком на нашего старшого (был такой Виноградов - не то учитель, не то физрук), который целыми днями торчал на стройке, получая зарплату на заводе. Он же составлял табель отрабатывающих и график дежурств в ночную смену.

Возможно, после моей жалобы наш надзиратель включил мою персону в ночное дежурство, которое я отбывал с моим будущим соседом - капитаном Володей Романихиным. Надо сказать, это были последние два моих часа на стройке коммунизма. Утром я почувствовал резкую боль в правом боку, подумав, что отравился колбасой, которую мы с Володей потребляли ночью, однако он был в порядке.

Состояние мое ухудшалось, поднялась температура. Почуяв неладное, позвонил на завод, сказал, что заболел и тут же поехал к родителям во Фрязино. Ехать довольно далеко, и когда я переступил порог родительского дома, был почти без сознания. Тут же вызвали скорую, хирург моментально определил аппендицит, обработали меня быстрехонько - и на стол. Операция под местным наркозом, и резюме: опоздай на полчаса - и конец. Такое резюме мне не понравилось, я было начал возражать и требовать обезболивания, в ответ - терпи папаша - у тебя второго декабря родилась дочка, назвали Людмила.

Три дня пролежал я в больнице, еще неделю у родителей. Потом поехал на завод. И зря. Получил осложнение - загноился шов, неделю его лечили и только тогда закрыли больничный. Через неделю меня вызвали в ЖЭК и вручили ордер на квартиру, хотя все свои часы я не отработал, оставалось совсем немного, часов 25-30, простили по причине болезни. Как я и ожидал, однокомнатная квартирка была угловая, на последнем четвертом этаже, жутко сырая и холодная. Пришлось провести мероприятия по утеплению, ибо в такую холодрыгу вести двухмесячную кроху было нельзя. Отопление в комнате не работало, хотя горячая вода к дому была подведена, однако от ЖЭК (хотя она и была на балансе завода) добиться ничего было невозможно. Пришлось пойти на нарушение - привел двух цеховых слесарей, и они быстренько прочистили трубы и радиаторы у меня, а заодно и у соседа.

Газа тогда не было. На кухне стояла приличных размеров дровяная плита и титан для получения горячей воды. В принципе, если топить оба агрегата, да еще постоянно, квартира напоминала бы что-то вроде Африки. Весь вопрос был с дровами, вернее с их полным отсутствием. Для титана я бегал с тачкой к купавинскому ж.д. тупику, где хранился торф-брикет для местной котельной, который населению понемногу продавали. Расходовать его надо было экономно - помылся в ванной раза два в неделю и все. Хочешь больше - топай вечером к сторожу торфа с тачкой, только в тачке обязательно должна быть бутылка, и то получалось не всегда. Готовить еду приходилось на керосинке. За керосином таскался в керосиновую лавку, для чего имелась 20-литровая канистра и старенькая детская коляска. Лавка была далеко, в другом конце Купавны, километра полтора.

Когда квартира для жилья была более-менее готова, я известил об этом жену в Куйбышеве, и примерно через неделю она приехала с ребенком и, кстати, с мамой, которая на первых порах помогла жене освоиться с ребенком в новой квартире.
***
Алякринский Андрей Парфентьевич. Факультет повышения квалификации, МГУ, 1978, дневник " Получил сегодня новый «московский» паспорт с московской пропиской. ...Пришли в гости и погрузились в ворох житейских проблем. В двух комнатах живет мать Лидии Дмитриевны, ее взрослый сын (жена сына обитает ещё где-то), и Толик с Лидией Дмитриевной. Все находятся между собой в состоянии холодной войны. Красота Москвы кончается, как только переступаешь порог московской квартиры – москвичи сжаты, как зёрна граната, и живут в атмосфере постоянной нехватки человечности. Есть такая категория, ею можно мерить состояние жизни в городах.

"...Сегодня был сумасшедший день. Я переехал на Ленгоры. Не знаю, зачем это было нужно, но все туда рвутся, сказали, что фронтовикам дают места. Я написал заявление и получил место. Бегали с напарником, высунув язык, с утра до вечера. Сейчас въехали в комнату, но не всё еще завершено, не получен пропуск, да и комната, в которой нам выписали ордер, оказалась занятой. Растерян я до сих пор, не могу понять, пойдет ли у меня наука.

Вчера был у тёти Зои (студенческая подруга мамы. – М. А.), познакомился с Юрием Алексеевичем, который мне очень понравился. Толстый, добрый, весёлый. Его отношения с тетей Зоей напоминают мне маму и меня: тётя Зоя командует, Юрий Алексеевич слушается. Тётя Зоя жилистая, крепкая, закалённая в житейской борьбе, а Юрий Алексеевич мягкий и добродушный. Был ещё Лёша – молодой преуспевающий конструктор, лауреат премии Ленинского комсомола. Румяный толстяк, похожий на Пьера Безухова, он только что въехал в двухкомнатную квартиру. Зоя с Юрием Алексеевичем с восторгом говорили о ней (квартире). Квартирные вопросы сильно занимают москвичей...
***
Чеснокова Валентина Федоровна. Историк, социолог Владивосток, преподаватель ВУЗа, ведомственная квартира.
...Меня поселили в гостиницу, где я прожила что-то месяца полтора, пока мне выделяли и оформляли квартиру. Оформляла я сама. И меня поразило немыслимое количество совершенно ненужной беготни между чиновниками, распределявшими жилье.

Они не могли почему-то снять трубку и позвонить друг другу, чтобы договориться до того, что им было нужно. Нет! Сам получатель должен был бегать туда и сюда, выясняя постепенно разные детали, которые необходимо было вписать в бумаги. Сперва-то, когда меня освободили на две недели от занятий, чтобы я оформляла эту квартиру, я очень удивилась: как это, на две недели? Что же там делать в течение аж такого времени. Оказалось, что даже этого времени еле-еле хватило. Поскольку каждый человек бегал по пять-десять раз между этими чиновниками, в приемных скапливались длиннющие очереди (потому что, опять же, не было известно, на месте нужный чиновник или почему-то нынче его нет и будет ли он к вечеру или нет). Я была возмущена и даже в областную газету обращалась. Не ради того, чтобы мое дело ускорить, а по причине общего, с моей точки зрения, безобразия. Но этот мой взгляд на данную ситуацию их не тронул.

«Ну как же, — сказали они, — ведь квартиры распределяют!» И чувствовалось в этом такое благоговение… Дескать, это же какая ответственность, такое важное дело, что не могут эти лица администрации еще и на простых людей, получающих квартиры, как-то размениваться. А эти последние должны были дрожать от радости и с великой охотой носиться по всем инстанциям. Квартиры ведь получают! И я поняла, что мне эта квартира досталась слишком легко. Только приехала, и вот тебе сразу, как на блюдечке с голубой каемочкой…

Москва, 70-е ...мне должны были дать, наконец, комнату. И она освободилась. Это была хорошо расположенная комната — в Химках (мы все могли получать жилплощадь только в области, поскольку мы были управление при Мособлисполкоме, но потом уже наше дело было — жить там или меняться на Москву, или еще как поступать). Химкинскую комнату легко было бы и обменять на Москву, потому что Химки — это очень-очень близко, это почти сама Москва. Но одна из наших сотрудниц влезла без очереди и заявила претензию на эту комнату. Началась борьба. Но я уже чувствовала, что проигрываю в ней. Она была партийная. А наше начальство очень благоволило к партийным и устраивало им всяческие льготы за наш счет. И вот, когда я так стояла в полумраке со стесненной душой, я подумала про себя: «Почему же я не попрошу Бога, чтобы он мне помог? Все просят, а я как-то стесняюсь, что ли. Вот пойду и попрошу сейчас»

...Соперница моя получила химкинскую комнату. А через месяц мы все узнали, что комната оказалась обремененной какими-то предыдущими обменами, принадлежала к ведомственному фонду какого-то предприятия и менять ее было невозможно. Года через три она ее тем не менее поменяла, но эти три года были заполнены для нее сплошной нервотрепкой, беганьем по учреждениям, писанием бумаг, даже, кажется, судами. Все это она вынесла, но я, не имея такой бешеной энергии и изворотливости, вряд ли сумела бы сделать. Бог провел меня мимо этого испытания.

...В апреле 1977 г. я, наконец, получила ордер на комнату в Люберцах. Мы получили квартиру на двоих с Ниной Федоровной, с которой мы, как я уже упоминала, поступили на работу в один день, потом «висели» на прописке по Снегирям, потом жили в Развилке. Она, как партийная, получила 20-метровую комнату, а я — 13,5 м2. Она уже два года как получала зарплату 120 руб., а я так до конца и оставалась на своих 95 руб. Хотя непосредственно мой начальник, когда нужно было что-то делать, избегал поручать ей это, утверждая шепотом, что она «тупа как валенок». Ничего не поручать работнику отдела тоже было нельзя. Все отбивались от перспективы работать в одной упряжке с Ниной Федоровной, поскольку она была агрессивна и глупа: сочетание очень неблагоприятное...И вот теперь Шумов (наш начальник управления) поселил нас вместе. Начало скандалов между нами было проблемой времени. Но выбирать было, очевидно, не из чего, — и все равно нам предстояло меняться на Москву.

...Через месяц после получения ордера, разведав обстановку в НИИ культуры, где я продолжала работать по совместительству, я подала заявление
об уходе. Надо сказать, что управление наше к тому времени опостылело мне очень сильно. Первые два года я как-то сносила его довольно легко, но последние два — уже с большим напряжением. Делать там социологу было абсолютно нечего.

Ровно через год я получила в Люберцах ничем не обремененную комнату в доме на Юбилейной улице, где с нашего 11-го этажа была видна Капотня и прямо от нашего дома ходил автобус до метро «Кузьминки» (ехать надо было около 20 минут, т. е. дорога до нашей работы от этого места жительства была нисколько не длиннее, чем у любого москвича). И через полтора года после получения я обменяла эту комнату на московскую без особых трудностей и даже без доплаты (потеряв при этом всего 1,5 м2).

Первые попытки наши с Ниной Федоровной разменяться не удались. Она претендовала на однокомнатную квартиру, я сказала, что меня устраивает и комната, но она обязательно должна быть в Москве. Первая комната, которую мне предложили на Ждановской, не очень понравилась мне, на вторую в районе Почтовой я согласилась, но там что-то не получилось. Наконец, Нина Федоровна, которая всегда была активной и нетерпеливой, решила отделаться от меня и выменяться из нашей квартиры.

Однажды, когда я сидела над своим тестом, в дверь ко мне постучалась женщина. «Здравствуйте, — представилась она. Меня зовут Валентина Васильевна». «Здравствуйте, — сказала я. — Меня зовут Валентина Федоровна». «Мне предложили обмен с вашей соседкой, — объяснила она. — Я решила поглядеть, с кем мне предстоит жить, потому что ведь это важно в первую очередь». «Поглядите, — сказала я. — Если Нина Федоровна надумала меняться, то я только могу это приветствовать, так как мы тут с ней довольно сильно стали конфликтовать». «А что такое?» — спросила она, однако, как мне показалось, без особого беспокойства, которое возникло бы у меня при таком заявлении. «Да не люблю я таких людей!» — сказала я кратко, но не очень определенно. Она посмотрела на места общего пользования, которые я ей охотно показала со всеми их недостатками, которых было, правда, не так уж много, поговорила со мной и через несколько дней въехала в нашу квартиру. «Как Вы не побоялись? — спросила я ее уже немного спустя. — Ведь я человек конфликтный». «Видите ли, — сказала она, —я по профессии врач. У Вашей Нины Федоровны увеличена щитовидная железа, такие люди бывают мнительны и агрессивны. Ну и потом, я имела с ней дело во время обмена… Я сразу поняла, что конфликты не от Вас исходят. А потом, мы же с Вами не на век съехались. Мы будем дальше меняться…» «Прекрасно», — обрадовалась я. Валентина Васильевна была женщина с деньгами и очень деловая, притом совершенно не мелочная, умная и спокойная.

Первое, что она мне предложила: Измайлово, хрущевская пятиэтажка, несколько станций автобусом от метро. Я робко сказала: «Вы знаете, это довольно неудобно…
Я совсем не отказываюсь, но может быть, Вы еще что-то нароете, чтобы хоть выбор какой-то был». «Хорошо, — сказала она вполне спокойно и благожелательно. — Попробуем еще».

И вот, в сентябре 1978 г. она пришла ко мне в комнату «Есть комната, — сказала она, — в районе Новодевичьего монастыря, 12 метров, дом стоит в Малом Саввинском переулке, окна выходят на Саввинскую набережную…» Она еще что-то говорила; но я совершенно отключилась. Перед моими глазами вдруг возник этот солнечный день, пруды с горбатым мостиком и белая стена монастыря над ними. И острое чувство зависти к тем людям, которые тут живут постоянно. И вот почти реально, что я стану одной из тех людей. Я могу поселиться возле этих самых прудов… «Я согласна на эту комнату», — сказала я. Валентина Васильевна удивленно поглядела на меня. «Вы хотя бы посмотрите, сходите. Я дам Вам телефон этой квартиры» — «Ах, там еще и телефон есть? Да, конечно же, я обязательно схожу и посмотрю, но, по всей видимости, я буду меняться именно в эту комнату. Мне она очень нравится…» Осенью 1978 грузовик привез меня с моими вещами в эту комнату в Малом Саввинском переулке.

Наконец, в 1979 пришел навестить меня Толя Ситников, с которым мы жили в том бараке на Войковской. Его комната была прямо над моей, а моя —на первом этаже, первая от входа. Толя был тогда милиционер. Я не боялась, что он в милиции работает. Какое-то было доверие к нему. Он пришел, посмотрел на мою неустроенность. «Я должен тебе сделать стеллаж», — сказал и сделал. Прекрасный стеллаж на две полные стены в три метра высотой. До сих пор я вспоминаю Толю с благодарностью и молюсь за его здоровье. стеллаж стоит, большой и красивый. Надо сказать, он сильно облегчил мне жизнь. Возникло какое-то ощущение стабильности и защищенности (если не думать о КГБ, конечно). Масса народа в те годы проходила через мою эту 12-метровую комнату."

Сохранено