хамовническое

xanzhar — 05.07.2010 Сходила на процесс по делу Ходорковского и Лебедева.
Давно собиралась, но всё работа какая-то мешала, а тут приехала из Перми любимая учительница Марина Петровна, говорит - пойдёмте, а то так и не увидите процесса века.
И мы пошли.

Когда про этот процесс будут снимать кино, его наверняка будут выдерживать в чёрно-серо-зелёных болотистых каких-нибудь красках, гулких звуках и непременно в мрачном формате. Потому что реалистичность никогда не похожа на реальность. А реальность этого суда сегодня была явлена ослепительно яркой и оптимистичной во всех отношениях.

Хамовнический суд как пространство - самый человечный суд из всех, какие мне попадались в Москве. Это вам не лефортовский, тесный, тёмный и с сортиром на улице, это вам не полуразрушенный симоновский с запахом мышей, не соетско-хрущёвский гагаринский, не державно-административный мосгорсуд с железными стульями типа "до свиданья, почки, здравствуй радикулит". В Хамовническом суде широкие лестничные марши, стены, хоть и выкрашены до половины краской, но тёплого оранжевого цвета, на полу не скользкая плитка, в просторном зале достаточно скамеек и приятные лица.

Сначала зрителям разрешили зайти и сесть. Потом всех выгнали и велели стоять на лестнице, и люди встали вдоль стены и вдоль перил - стали ждать привода подсудимых и разговаривать. Прошло с полчаса, и мы с Мариной Петровной уже сидели на лавке за углом, когда нам было велено встать и всё-таки уйти на лестницу, ведущую вниз. Там места не было, стало тесно, не осталось никакого прохода, и люди толпились, пытаясь его восстановить, когда появился конвой с заключёнными.

Это было неожиданное и яркое зрелище, потому что они шли сверху. Как это возможно – не понятно. Наверное, их привезли к другому выходу и провели по другой лестнице наверх, неважно. Они остановились на лестничном марше в каких-то таких немыслимых лучах, что народ, натурально, замер в трепете. Жизнь, как известно, состоит из мизансцен, и эта была очень сильной, особенно если учесть её случайность.

Всё объяснимо: на этой лестничной площадке (между третьим и четвёртым этажом) огромное окно - от самого пола, высотой метров пять - и солнечный свет в это время суток из него бьёт мощный и контровой. Оконный переплёт там старый, и он создаёт эффект совершенно фантастический: бело-золотые жёсткие лучи стрелами расходятся из-за любого предмета, попадающегося на пути света. Ходорковский и Лебедев стояли на одной из верхних ступенек и улыбались, а вокруг - выше и ниже - замерли хмурые приставы с автоматами, в чёрной одежде, и все, как нарочно, смуглые. Контраст был, я бы сказала, невероятный, как и ассоциации.

Люди замерли на лестнице, задрав головы. Группа начала спускаться, и народ стал аплодировать. Наверное, это было правильно, но с точки зрения мизансцены напрасно: мистика моментально улетучилась и сменилась театральностью.

Всё, что происходило в зале, тоже было в некотором роде сценично. Судья Данилкин, микрофон которого был закреплён на самом краешке стола (как можно дальше от судьи) тихо пробормотал неразборчивое вступление, и позволил выступить адвокату, который долго и с цитатами обосновывал ходатайство об отводе судьи Данилкина. Аргументировал он это очевидной необъективностью и предвзятостью судьи и фактическим нарушением права подсудимых на защиту.

Как известно, судья Данилкин приобщает к делу кучу мусора, вплоть до почтовых конвертов, но отклоняет все документы, опровергающие обвинение. Неприобщённых документов была перечислена чёртова уйма.

Потом слово взял Платон Лебедев, и долго объяснял судье, почему ему следует уйти из процесса. «Я уже 8 лет вынужден наблюдать импотенцию отечественного судопроизводства», - начал он, был остроумен и довольно резок. В нашем детстве это называлось «оттаскать на хуях». При этом Лебедев, очевидно, чувствует себя неважно. Некоторые свои тезисы он иллюстрировал цитатами, которые проецировались на стену посредством проектора, и эта «мультимедийность» действия особенно ярко подчёркивала средневековость происходящего.

Выступающий следом Ходорковский был гораздо бодрей. Он обещал быть кратким, и был. Он обратил внимание судьи на то, что процесс превращается в посмешище, что если в активах потерпевших не обнаружено недостачи (а её таки не обнаружено), то обвинение не просто ложное, а заведомо ложное, и что сам Данилкин в лучшем случае прикрывает преступную халатность следствия.

Всё это время судья сидел, скорбно подняв брови, поблёскивал очками и подёргивал круглым носом. Смуглые приставы спали.

Потом был объявлен перерыв, и мы ушли. Что было дальше не знаю, но чувства у меня смешанные. С одной стороны понятно, что это чудовищное мрачное издевательство системы над невиновными людьми. С другой стороны - эту систему представляют и воплощают вполне конкретные люди – с именами и фамилиями, с семьями и образованием, с глазами, ушами, сердцами, руками-ногами и всякими обычными потрохами. И поэтому за них немного страшно. И за детей их, и вообще.

Потому что уже видно, уже просто насквозь понятно, что безнаказанность их – иллюзия, что они уже проиграли – и не только этот бессмысленный процесс, но всю свою жизнь. Потому что они публично и откровенно совершают тяжкое преступление, которое уже не могут не совершать. От них ничего уже не зависит. Система с ними покончила, и они уже догадались. И нет у них никаких перспектив ни на этом свете, ни на том.

А у подсудимых – наоборот.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив