Дочитала «Сердце бури»

mashutka_alfi — 06.01.2025 Замечательная книга. Реально погружаешься в это сумасшедшее время - конец 18 века во Франции, видишь всех этих персонажей как живых, переживаешь им, как родным. Всем, кроме Робеспьера. Он, конечно, жуткий.
Вот ради чего была революция: ради справедливости!
«В ночь на четвертое августа феодальная система во Франции перестает существовать. Виконт де Ноайль встает и дрожащим от чувств голосом заявляет, что отказывается от всего, чем владеет, – немногим, ибо у виконта есть прозвище – «Безземельный». Депутаты Национального собрания вскакивают с мест, запуская сатурналию великодушия: они освобождают крепостных, отменяют запреты на охоту, подати и повинности, суды сеньора – и слезы радости текут по их лицам.

Про ощущения журналиста: «он просто брал в руку перо, не задумываясь о последствиях – думал только о стиле. Неужели меня когда-то волновали утехи плоти, думал Камиль, в этом дышащем мире нет большего наслаждения, чем точка с запятой в нужном месте. Когда под рукой перо и бумага, бесполезно взывать к его лучшим чувствам, говорить ему, что он губит репутации и разрушает жизни. Сладкий яд растекался по его жилам мягче, чем лучший коньяк, кружа голову. И подобно тем, кто жаждет опиума, он жаждал упражняться в искусстве насмешки, оскорбления и площадной брани. Лауданум успокаивает, но от хорошей передовицы перехватывает горло и останавливается сердце. Когда вы пишете, вы словно несетесь вниз с горы и не можете остановиться, даже если захотите.»

Как они ошибались насчет Робеспьера: «Отдалившись от Мирабо, Камиль сблизился с Робеспьером. Жизнь изменилась – теперь вечерами бумаги шуршали по столу, молчание прерывалось тихим бормотанием, когда кому-нибудь требовалось что-то уточнить, скрипели перья, тикали часы. Чтобы общаться с Робеспьером, Камилю пришлось примерить степенность, словно зимний плащ.– Он воплощает в себе все то, чем должен был быть я, – говорил он Люсиль. – Максу все равно: поражение или успех. Ему безразличны чужие суждения. Если он чувствует, что прав, больше ничего не надо. Он один из немногих, один из тех редких людей, кто доверяет только собственной совести.Впрочем, днем раньше Дантон заметил ей:– Молодой Максимилиан слишком хорош, чтобы быть настоящим. Я не могу его понять.»

Так все и будет, и даже хуже: «– Она перевела дыхание. – Вспомни, Филипп, как было до падения Бастилии. Людовик приказывал тебе: поди сюда, поди туда, вернись в Версаль, убирайся вон из Версаля. Ты привык говорить, что твоя жизнь тебе не принадлежит. Ты не знал, что такое свобода. Но стоит тебе сказать, что ты хочешь быть королем, и ты снова ее утратишь. С этого самого дня ты окажешься в темнице. Не в той темнице, где гремят цепи и решетки, – мсье Дантон соорудит для тебя удобную темницу. Темницу с цивильным листом, протоколом и прецедентом, а еще светской жизнью, балетами, маскарадами и даже скачками.– Никогда не любил балет, – сказал герцог. – Такая скука.Фелисите расправила юбку и принялась разглядывать свои руки. Руки женщины выдают ее возраст, подумала она. Они выдают все. Когда-то у нее была надежда. Обещание более справедливого, более честного мира. И никто не трудился ради этого мира усерднее, чем трудилась она.– Тюрьма, – промолвила она. – Тебя обставят и обчистят, а сами тем временем раздерут страну на части. Вот их цель.
Он поднял глаза, ее великовозрастное дитя.»

Про гильотину: «Юноша берет кожаный мешок, в который упала голова казненного, и вытаскивает капающее кровью содержимое. Предъявляет голову ликующей толпе, медленно поворачивая ее на все четыре стороны, чтобы показать пустое, лишенное выражения лицо. Неплохо. Толпа удовлетворена. Женщины поднимают детишек, чтобы тем было виднее. Туловище казненного свалили в большую плетеную корзину, отрезанную голову поместили между ног.Все вместе, включая демонстрацию отрубленной головы (что вовсе необязательно), занимает пять минут. Главный палач прикидывает, что при необходимости время можно уменьшить почти вдвое. Он, его помощники и ученики расходятся в мнениях относительно нового устройства. В пользу механизма говорит удобство, точность и гуманность. Невозможно поверить, что приговоренный успевает испытать боль. Однако устройство выглядит таким незамысловатым – люди решат, что любой способен им управлять и для этого не нужно быть палачом. Уважаемая профессия обесценивается. Только в «прошлом году Национальное собрание обсуждало смертную казнь, и популярный депутат Робеспьер буквально молил о ее отмене. Говорят, он не смирился с поражением и надеется снова поднять этот вопрос. Но такой умудренный жизнью человек, как мсье Сансон, чувствует, что в этом вопросе общественное мнение не на стороне мсье Робеспьера.
Про то, как люди постепенно оскотиниваются: «Жители предместий Сент-Антуан и Сен-Марсель, ведомые агитаторами из якобинцев и кордельеров, вошли в Тюильри. Они были вооружены, и их были тысячи. В числе вожаков был Лежандр, он оскорбил короля в лицо и вернулся в мою гостиную, чтобы похваляться. Возможно, королю с королевой лучше было бы умереть от их пик и дубин, однако этого не случилось. Мне рассказали, что они стояли в оконном «проеме с маленьким дофином, его сестрой и сестрой короля мадам Елизаветой. Толпа текла мимо, хохоча над ними, словно над ярмарочными уродцами. Короля принудили натянуть фригийский колпак. Эти люди, что вылезли из канавы, передавали королю дешевое вино и заставляли пить прямо из бутылки за здоровье народа. И так продолжалось часами.И все же они остались живы. Милостивый Господь хранил их, а что до того, кто должен был их защищать, – я говорю о Петионе, мэре Парижа, – то до вечера он не показывал носа. Когда увиливать дольше стало невозможно, он явился в Тюильри во главе группы депутатов и вывел толпу из дворца.– А знаете, что было потом? – спросил Верньо, принимая от меня бокал холодного белого вина. На часах было десять вечера. – Когда они ушли, король сорвал с головы колпак, швырнул его на пол и принялся топтать. – Он поблагодарил меня вежливым кивком. – Самое удивительное, что его жена вела себя с редким достоинством. Печально, но люди уже не так настроены против нее, как раньше.»
Он реально верил в это! И к чему пришел? «Если нас не ведет Божественное Провидение, для чего тогда все это? – Теперь Робеспьер выглядел крайне встревоженным. – Для чего тогда революция?Для Жорж-Жака это способ разбогатеть, подумал Камиль. Робеспьер ответил сам себе:– Разве не для того, чтобы привести нас к тому обществу, которое задумал Господь? К справедливости, равенству и гуманизму?Святые небеса, подумал Камиль, Макс верит каждому своему слову.– Я не претендую на знание того, какое именно общество задумал Господь. Вы словно просите портного сшить вам Господа по мерке. Или связать из ниток.– Связать Господа из ниток. – Робеспьер удивленно покачал головой. – Камиль, вы кладезь оригинальных идей.Он взял Камиля за плечи, они неловко обнялись.»

Но с другой стороны - вот это разве лучше? Вот эти бесконечные церемонии и ритуалы?

«В Тюильри придворные готовились к церемонии королевского отхода ко сну. Они приветствовали друг друга заученными жестами, освященными веками. Только обладатели голубой крови могли принять королевские чулки, еще теплые от королевских икр. Только самым знатным вельможам дозволялось откинуть с кровати королевское покрывало. Чистокровные аристократы подавали – как делали до этого их отцы и деды – королевскую ночную сорочку и помогали Луи Капету облачить в нее белое до синевы дородное тело.Они следовали за опущенными плечами короля, готовясь войти в спальню в порядке, который не менялся веками, но внезапно король обратил к ним бледное, встревоженное лицо и захлопнул дверь у них перед носом.Аристократы стояли, переглядываясь, только теперь осознав чудовищность происходящего.– Неслыханно, – шептали они.»

И именно из этой веками накапливаемой несправедливости, когда одному все, а другим ничего, получились эти жуткие зверства:

«Принцессу де Ламбаль растерзали в тюрьме Ла Форс. Вероятно, до того, как убить, ее изнасиловали. После того как ей вырвали внутренности и насадили их на пики, принцессе отрезали голову. Приставив нож к горлу, толпа заставила давящегося рвотой куафера завить и причесать ее красивые светлые волосы. Затем они направились в Тампль, где содержалось семейство Капетов. Они размахивали пикой с насаженной на нее головой перед высокими окнами и кричали запертой внутри женщине:– Спускайся, поздоровайся с подругой.Вольтер: «Прежде всего разум должен укорениться в умах государей, затем постепенно он спускается ниже и начинает управлять людьми, которым доселе был неведом, но которые, видя умеренность правителей, начинают им подражать».Девять способов разделить вину за чужой грех: совет, приказ, согласие, подстрекательство, похвала (или лесть), сокрытие, соучастие, молчание, защита преступного деяния.»

устами младенца: «Нет никакого короля.– Нет, есть. Он сидит в тюрьме. Теперь королем стал дофин.– Ничего подобного, дофин – обычный мальчик.– Если это так, зачем держать его в тюрьме?– Какая же ты спорщица! Следишь за событиями? Любишь читать газеты?– Да.– Тогда ты знаешь, что французы решили впредь обходиться без короля.– Нет, не французы, это Париж так решил. Поэтому у нас гражданская война.– Но, дитя, депутаты со всех концов Франции проголосовали за упразднение «монархии!– Но они не стали проводить референдум. Не осмелились.Дантону эти слова определенно не понравились.– Так считают твои родители?– Моя мать. И я. У отца нет своей точки зрения. Он был не прочь ее иметь, но не может себе позволить.– Веди себя осторожнее, твои родители явные роялисты, а в наши времена это опасно. Следи за своими словами.– Разве людям запрещено выражать свои мысли? Я думала, об этом написано в Декларации прав человека. Свобода слова.– Можно выражать свое мнение, но мы на войне, так что твое мнение не должно быть предательским или крамольным. Ты понимаешь эти слова?Она кивнула.– Не забывай, кто я.– Вы никому не позволяете об этом забыть, гражданин Дантон.»

Чисто французский пафос)))

« я хочу тебя предостеречь. Если когда-нибудь я войду в комнату и увижу тебя наедине с Камилем – я тебя убью.– Если вы когда-нибудь застанете нас с Камилем наедине, один из нас будет мертв.»

Что тогда было: «Гражданину надо запретить иметь более одной лавки или мастерской… Прилежный работник, лавочник или крестьянин должен иметь возможность заработать не только на жалкое существование, но и на то, что может сделать его счастливее».Антуан Сен-Жюст: «Счастье – новая идея для Европы».Второго сентября Парижа достигло известие, что жители Тулона сдали англичанам город и флот. Это был беспрецедентный акт измены. Франция потеряла шестнадцать фрегатов и двадцать шесть из шестидесяти пяти линейных кораблей. Год назад в это время кровь струилась в канавах.»

Жестокость: «Анна подняла костлявую руку и дотронулась до брови. Там белел шрам.– Я говорила речь, – сказала она. – И тогда это случилось. Меня хлестали кнутом. Били ногами в живот и топтали. Я думала, что не выживу. Это плохая смерть.– Тогда, может быть, лучше в реку, – сказал Камиль.

«Обвините меня. Идемте прямо сейчас. Вы будете довольны. Вы же хотите мне отомстить.– Да, – сказал он, – я хочу отомстить, но с чего вы взяли, что заслуживаете достойного конца? Я могу ненавидеть людей Бриссо, но чего ради им путаться с грязным ничтожеством вроде вас? Нет, Теруань, вы сдохнете на улице, как Луи Сюло. Вы примете смерть там, где ее найдете, от рук того, кто окажется рядом. Надеюсь, вам недолго осталось ждать.Выражение ее лица не изменилось, глаза робко скользили по ковру.– Умоляю.– Уходите, – сказал Камиль.Она опустила голову и, пряча глаза, поплелась к двери. Вернитесь, крикнула Люсиль.– Она хочет лишить себя жизни. – Люсиль указала на гостью, словно в этом была необходимость.– Нет, не хочет, – сказал Камиль.– Какой ты жестокий, – прошептала Люсиль. – Если есть ад, ты будешь гореть в аду.»

и вот круто: «Люсиль оттолкнула его, бросилась в спальню и захлопнула за собой дверь. Ее грудь вздымалась, а сердце колотилось где-то в горле. Когда-нибудь от страстей, что бушуют в наших душах и телах, эти стены пойдут трещинами, и дом рухнет. Останутся только земля, кости и трава, и люди будут читать наши дневники, чтобы понять, какими мы были.»

«Некогда палач заказывал особую мессу по душам казненных, но сегодня такое не принято. Теперь они всего лишь строчки в списке. Раньше к смерти относились с почтением, и каждый клиент принимал ее по-своему. Ради них ты вставал ни свет ни заря, молился и облачался в алое, делал лицо, будто вырезанное из мрамора, и вставлял цветок в петлицу. А сейчас их привозят на повозках, как телят, рты по-телячьи расслаблены, глаза тусклые, все ошарашены скоростью, с какой пригнали из суда к месту казни. Ремесло палача больше не искусство – теперь это все равно что работать на скотобойне.»

«Воздух Парижа подобен запекшейся крови, Камиль (с разрешения и при поддержке Робеспьера) заставит нас вдыхать лед, шелк и вино.»

«Эро де Сешель вернулся из Эльзаса в середине декабря. Миссия завершилась, австрийцы отступили, граница была на замке. Недели через две в ореоле славы в Париж вернется Сен-Жюст.Эро зашел к Дантону, но того не оказалось дома. Эро оставил ему записку, назначив встречу, но Дантон не пришел. Тогда он отправился к Робеспьеру, но Дюпле не впустили его.Эро стоял у окна в Тюильри, смотрел на повозки с приговоренными, а иногда шел за ними в толпе. Он слышал о «женах, обвинявших мужей перед трибуналом, о мужьях, обвинявших жен. О матерях, вверяющих детей в руки правосудия, и детях, предающих родителей. Он видел женщин, только что родивших, и женщин, кормивших грудью новорожденных младенцев в ожидании повозки. Видел мужчин и женщин, которые оскальзывались в крови друзей, и палачи поднимали их за связанные руки. Видел, как кровоточащие головы показывали толпе для острастки.– Зачем вы на это смотрите? – спросил его кто-то.– Учусь умирать, – ответил Эро.Двадцать девятого фримера республиканская армия взяла Тулон. Героем дня стал молодой артиллерийский офицер по фамилии Буонапарте.– Если дела пойдут так и дальше, – сказал Фабр, – я даю Буонапарте три месяца до того, как его голова слетит с плеч.Три дня спустя, второго нивоза, правительственные войска сокрушили остатки повстанческих армий в Вандее. Вооруженные крестьяне были объявлены вне закона и подлежали расстрелу на месте. Осталось только провести беспощадные облавы по лесам, полям и болотам.»

«И если это так, то до сих пор ни один невиновный не пострадал.
Дантон. Господи! Я не верю своим ушам. Он говорит, ни один невиновный не пострадал.
Робеспьер. Надеюсь, вы не собираетесь снова залиться слезами. В отличие от Фабра это вам не к лицу.
Дантон. Я обращаюсь к вам в последний раз. Мы с вами – единственные, кто может управлять этой страной. Признаемся, мы не любим друг друга. Но вы же не подозреваете меня в заговоре – как и я вас. Есть люди, которые порадуются, если мы погубим друг друга. Давайте усложним им жизнь. Давайте действовать сообща.
Робеспьер. Большего я не желаю. Я ненавижу фракции. Как и насилие. Однако не лучше ли при помощи насилия уничтожить фракции, чем наблюдать, как идеи революции извращаются в неправильных руках?Дантон. Это вы обо мне?
Робеспьер. Вы слишком много толкуете о невиновных. Где они, эти ваши невиновные? Я их не встречал.
Дантон. Вы смотрите на невинность, а видите вину.»

«Порой, в особенно важных местах, Эрманн пытается его перебить, но Дантон с презрением затыкает ему рот. Каждое новое опровержение толпа встречает криками, свистом и насмешками. Театры пусты – сегодня в городе дается единственное представление. Это именно спектакль, что Дантон отлично понимает. Сейчас он крушит своих врагов, но войди сюда Робеспьер, разве его не стали бы приветствовать? Папаша Дюшен был их героем, но люди свистели и смеялись над его творцом, когда тот молил о милосердии в тюремной повозке.»

Отрывок из книги
Сердце бури
Хилари Мантел

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив