![«Брежнев сказал про мою книгу: «Ни хрена там такого нет». Эта рецензия спасла «Брежнев сказал про мою книгу: «Ни хрена там такого нет». Эта рецензия спасла](/images/main/brejnev-skazal-pro-moyu-knigu-ni-hrena-tam-takogo-net-eta-recenziya-spasla-ef4db7.jpg?from=https://novayagazeta.ru/static/records/6930570a979640cdb64a6ecd28a59ffe.webp)
Олжас Сулейменов. Фото: Петр Троценко (радио «Азаттык») — специально для «Новой»
Олжас Сулейменов. Фото: Петр Троценко (радио «Азаттык») — специально для «Новой»
— Могу ошибаться, но, кажется, у любого советского гражданина, даже в конце 80-х, было некое благоговение перед советской ядерной программой, а слова «ядерный паритет» вообще от зубов отлетали. В какой момент лично вы задумались о том, что с ядерным оружием пора кончать?
— Сложный вопрос. Как советский гражданин я понимаю, что обретение
ядерного оружия спасло Советский Союз: мы читали документы и
узнавали про планы сопобедителей довершить дело разгрома Советского
Союза. И очень удачно произошло это событие 29 августа 1949 года —
первый ядерный взрыв на Семипалатинском полигоне. Но в то же время
я очень обрадовался, когда в 1963 году испытания ушли под землю. Я
считал: слава богу, это не будет таким грузом ложиться на население
этого района и всех приполигонных областей. Я даже в 1963 году
написал приветствие этому факту в стихах, они заканчивались строкой
«Да здравствует прекращение испытаний!».
В 1989 году, когда настал миг свободы в виде гласности и
демократии, он коснулся и военно-промышленного комплекса. Мне
позвонил летчик с Чагана, это военный аэродром недалеко от
Семипалатинска. Этот летчик не назвал свою фамилию и звание, но
сказал, что «у нас здесь семьи, дети, жены — а последнее испытание
на полигоне было неудачным, потому что не рассчитали розу ветров».
Обычно перед испытаниями военные четко рассчитывали, чтобы ветер не
понес, как потом я понял, газы, которые выбрасываются после взрыва
из-под земли. Я об этом впервые услышал от этого
летчика.
Я спросил: «Что, это такой случайный взрыв был?» — «Нет, —
ответил он, — это всегда так. Но раньше был расчет розы ветров, и
не доходило до нас это облако». Я говорю: «Как это так «всегда»? С
1963 года?» Он говорит: «Ну, наверное, так. Вырывается обычно
облако фронтом несколько десятков километров». И в этот раз облако
понеслось в их сторону и прошло над Чаганом. И вот здесь он
вспомнил своих детей, своих родных.
После этого звонка я пришел в Союз писателей, собрал всех
депутатов — у нас еще было три депутата местного Совета, — и мы
послали в Президиум Верховного Совета СССР письмо: вот так и так,
оказывается, с 1963 года газы вырывались. Нас успокаивали, что все
эти подземные испытания не опасны для населения. Оказывается, все
эти годы нас обманывали, а сейчас взрыв такой большой силы, такое
необычное испытание. Уже потом я сложил два и два и понял, почему
взрыв оказался таким сильным. Горбачев воевал с военно-промышленным
комплексом и даже объявил мораторий на испытания: в 1987–1988 годах
полигон молчал. А американцы продолжали взрывать. Конечно, на
Горбачева надавили генералы, и он разрешил продолжать. Но так как
уже некоторые элементы [ядерной] программы были упущены, военные
нарастили мощности, и взрыв 12 февраля 1989 года оказался
сверхмощным. Как только я это понял, начался мой протест против
ядерного оружия.
— Помните свои первые эмоции от посещения полигона? Трепет, гнев,
шок?
— Первый раз, когда я посетил полигон в 1989 году, мы рядом с ним провели митинг. Семипалатинск тогда был очень активным городом: после того как мы создали движение «Невада-Семипалатинск», его членами стали в Семипалатинске в первую очередь шахтеры Караганды, Павлодара и всех приполигонных районов. Мощные митинги были тогда! А сам полигон не может потрясать. Это обыкновенное учреждение с какими-то зданиями за железной оградой. Туда внутрь митингующих не пустили: только активисты — такие, как я — проходили, конечно, нам показывали все, что можно было.
Главное, что мы сделали, — мы начали тормозить работу полигона: в 1989 году мы из 18 запланированных взрывов остановили 11. Только семь испытаний военным удалось провести,
и последний взрыв был произведен 19 октября 1989 года. После этого полигон замолчал навсегда. Когда в 1991 году Союз начал разваливаться, эти полигоны, заводы на окраинах СССР уже не имели такого значения для Кремля. Все были заняты другим делом — пытались спастись в этой заварухе. Тогда множество военных объектов на границах, в других союзных республиках закрывались, присваивались — за ними уже никто не наблюдал. И 29 августа 1991 года (по нашей же подсказке: раз 29 августа начал работать полигон, его и закрыть надо 29-го) распоряжением Совета Министров КазССР этот объект был просто зачеркнут, выведен из учреждений ВПК окончательно.
Фото: Петр Троценко (радио «Азаттык») — специально для «Новой»
— Вам не обидно, что глобальное ядерное разоружение, застрельщиком которого были вы, по сути, пошло прахом? Не беря в расчет Иран и Северную Корею, ведь в мире сейчас вновь не позорно бряцать ядерным оружием (взять те же США и Россию).
— Мне, конечно, обидно. В 1991 году мы уже стояли перед важными
решениями. В первых числах января в штаб-квартире ООН наше движение
провело конференцию, на которой я предложил подготовить
межпарламентский референдум, чтобы каждый из парламентов (а всего
их было около 200) ответил лишь на один вопрос: нужно ли им ядерное
оружие?
Я был уверен, что большинство скажет «нет», и мы понимали,
какие страны и какие парламенты скажут «да, нужно». Но это
большинство должно было постепенно давить на меньшинство, и нам
удалось бы довести число противников ядерного оружия до 100%.
Ядерное оружие тогда было в основном в демократических странах, где
избиратель имел значение. Мы хотели обратиться к ним, чтобы
избиратели надавили на «избираемых» и потребовали пункт о ядерном
разоружении включить в свою повестку дня.
— Что пошло не так?
— Случился ГКЧП, август 1991 года. Советский Союз развалился.
Великая посредственность Ельцин и слабый в политическом смысле
Горбачев, который не мог с ним справиться, принесли в жертву не
просто Советский Союз, но и мир, который в итоге продолжил
наращивать ядерное вооружение.
Когда после наших конференций появился Глобальный антиядерный
альянс, мы в СССР заговорили о межпарламентском референдуме, я
успел переговорить со своими однокашниками по Верховному Совету и
создал антиядерную группу в 150 человек — это треть Верховного
Совета практически. Мы должны были первыми ответить на вопрос о
необходимости ядерного вооружения. Я убежден, что в то время и
Горбачев бы это поддержал, мы бы сказали: «Нет, ядерное оружие нам
не нужно». А какой эффект в мире бы был! Одна из главных ядерных
держав отказывается от оружия. Естественно, американцы тоже бы не
остались в стороне, я уверен. А если две сверхдержавы говорят об
этом, то и все остальные с ними согласились бы.
Но что гадать теперь. К сожалению, когда мы говорим о распаде
Советского Союза, об образовании независимых государств — мы должны
задавать себе вопрос: какой ценой это все произошло?
— Участие в движении
«Невада-Семипалатинск» окончательно закрепило за вами статус
суперзвезды казахстанской политики в начале 90-х. Насколько я
понимаю, вас даже выдвигали в президенты Казахской ССР. Почему вы
отказались?
— Это была не простая политика, она все-таки меня увлекла
перспективой того, что мы избавим мир от этой беды. Да, меня
выдвигали в президенты, но перед этим я имел разговор в Кремле.
Меня пригласили, сказали, что [первый секретарь Компартии
Казахстана Геннадий] Колбин переводится в Москву: «Кого вы могли бы
рекомендовать на его место?» Я говорю: «Раз вы такой вопрос мне
задаете, значит, у вас уже список готов. Вы мне прочитайте этот
список, я каждому дам свою характеристику». Мне назвали этих людей,
я их всех знал, естественно, и про всех них откровенно и открыто
высказался. Но наиболее объективную, с таким плюсовым вариантом
оценку я дал Назарбаеву, я сказал: «Да, Назарбаев, в отличие от
этих остальных, уже имеет опыт государственной работы. И у него
достойный стаж: он и в комсомольской, и в партийной работе был
задействован. Так что лучшего вы не найдете».
В 1990 году, когда избирали президентов — Горбачева сначала,
а потом в республиках стали выбирать, — в Верховном Совете КазССР
выдвинули две кандидатуры — Назарбаева и Сулейменова. Я вышел и
взял самоотвод: «Друзья мои, я писатель больше и сейчас увлечен
антиядерным делом, а погружаться в эту канцелярию я не могу, у меня
нет такого стажа, опыта и желания».
Я много поездил по разным странам, которые раньше были
колониями и теперь обрели независимость.
Часто к власти приходили в первую очередь хорошие ораторы, а не политики — но после этого в этих странах случался жесточайший кризис.
Я бы тоже как оратор мог победить, но какой из меня руководитель? Я даже в свою контору сейчас прихожу не с утра, а только когда высплюсь (смеется).
Фото: Петр Троценко (радио «Азаттык») — специально для «Новой»
— Должен ли человек находиться у власти долгие годы?
— Здесь я согласен с выстраданным годами мандатом — пять лет. Ну, десять. Несменяемость — она Сталиным была подсказана. Это попытался повторить Хрущев, но там его сдвинули, а потом был Брежнев несчастный, который от подобной несменяемости очень страдал. Он просился у своих коллег уйти, но они вокруг сидели и понимали: если он уйдет, то тогда и они уйдут, а этого им не хотелось. Они его держали из последних сил и очень сильно подкосили страну тогда. Вот к чему приводит несменяемость.
ЧИТАЙТЕ ТАКЖЕ
Шибануло заземлением
Чтобы замкнуть кольцо врагов вокруг себя, России осталось лишь разругаться с Казахстаном. И она делает для этого все возможное
— Но в 2011 году вы сказали,
что менять Назарбаева в лихую годину, когда сейчас будут выборы и в
России, и в Америке, нет смысла, тем более что 85% за него
проголосуют и так, поэтому давайте проведем референдум по вопросу о
его сохранении на посту. Вы сейчас о тех словах жалеете? Он еще на
10 лет остался, вы, по сути, несменяемость поддержали.
— Я ту ситуацию не очень помню. 30 лет несменяемости
превратились в одну нескончаемую ленту, поэтому на периоды я ее не
могу разбить. Но на этом пути я, бывало, резко выступал, высказывал
свои претензии Назарбаеву, говорил с трибуны о том, что он делает
неправильно. Не думаю, что это улучшило наши взаимоотношения,
естественно, но я говорил правду.
Однако иногда в жизни страны наступает момент, когда ты
понимаешь, что народ несамостоятелен, он не умеет правильно
заменять руководителей, что сознание у народа — общинное. Не только
у нас, это и в России так же. Общинное сознание — беда, которая как
раз и ведет к единовластию и несменяемости. И в период, когда
общине могла быть опасна смена руководителя, я вполне мог сказать:
нет, давайте еще продлим ему срок полномочий.
— Вы знаете певицу Манижу?
— Слышал, да.
— Знаете ли вы про ксенофобский спор, который вокруг нее идет?
— Конечно.
— Что вы думаете о тех людях, которые считают, что петь о русских и говорить о русских должны только русские?
— Это в людях община говорит, это пока еще не нация. Я ведь тоже пишу по-русски, и против меня, естественно, община выступала и говорила: «Как, о «Слове о полку Игореве» пишет какой-то казах, кочевник…» Но он пишет лучше, чем неказахи. Так и здесь: общинное сознание не дает людям посмотреть на ситуацию здраво.
Фото: Петр Троценко (радио «Азаттык») — специально для «Новой»
— Почему вашу книгу «Аз и Я», если доводы в ней вашим оппонентам казались спорными, вообще опубликовали?
— Эту книгу я писал с 1958 года, когда поступил в Литературный
институт после окончания геологического факультета, когда мне дали
тему курсовой: «Восточные элементы «Слова о полку Игореве». Я этим
увлекся и курсовую не сдал, а сдал работу в 1975 году в виде книги
«Аз и Я». Я ее писал совершенно искренне, не под каким-то
давлением, никто меня не заставлял. Мне было интересно открывать,
что автор «Слова» в XII веке был двуязычным, что читатели его
понимали тогда, значит, тоже в какой-то степени были двуязычные. И
я это все написал искренне.
Как только книга была закончена, я отправил два экземпляра:
первый — Константину Симонову, которого я всегда уважал как
учителя, и второй — [литовскому поэту Эдуардасу] Межелайтису.
Разные люди они, не тюрки никак. Симонов очень подробно написал,
что «я представляю, какая будет сейчас схватка, но знайте, что я на
вашей стороне». А Межелайтис просто сказал: «Олжас, я в науке
ничего не понимаю, а книга эта гениальная».
Но потом оценки пошли другие из русской общины. И когда
разбирательства дошли до Суслова, тогда Брежневу пришлось
включаться. [Первый секретарь Компартии Казахстана Динмухамед]
Кунаев, который с Брежневым дружил, глядя на критику «Аз и Я»,
понял, что надо мной нависают нехорошие тучи. Кунаев отнес книгу
Брежневу и попросил прочесть. Потом Кунаев ему позвонил и спросил:
«Прочли?» — «Да, прочел». — «Ну, и каково ваше мнение? Есть там
национализм, пантюркизм?» Брежнев ответил, как солдат: «Ни хрена
там такого нет». Это была лучшая рецензия на мою книгу, между
прочим, потому что сразу и Суслов отстал, и обсуждение «Аз и Я» с
критикой работы было перенесено в Академию наук, а до этого меня
собирались громить прямо в ЦК КПСС. Если бы это произошло,
появилось бы постановление, которое ударило бы по всему Казахстану.
Так что рецензия Брежнева спасла республику.
— Вы по-прежнему считаете, что с Россией Казахстану нужно очень
плотно дружить, без оглядки на ее нынешние действия?
— Без оглядки на действия не надо вообще дружить. С оглядкой всегда. А в целом, конечно, я за то, чтобы Казахстан был всегда с Россией. Я не сойду с этой позиции. И даже когда речь зашла о смене алфавита, я выступил против латиницы, а теперь уже и новый президент вынужден говорить о латинице положительно. А я говорю — не надо. Я за то, чтобы наши дети знали латиницу, но не забывали кириллицу. Лучше две письменности знать, чем одну, лучше два языка знать, чем один.
— Идея интернационализма проиграла?
— Нет,
интернационализм в таких странах, как Россия и Казахстан, — это неизбежность, это нужно для того, чтобы устоять, выжить.
Только интернационализм помогает выработать формулу пути к эпохе осознанной взаимозависимости. Вот это будущее человечества, всех народов. Национализм, а не интернационализм — это все равно что один орган в человеческом теле самый главный и единственный, а остальные — это все хреновина, не надо. А интернационализм — это взаимозависимость всех органов, всех клеток организма.
— Такая кровеносная система?
— Нервная и кровеносная. Вот что на самом деле должны развивать
политики в наших странах.
Вячеслав Половинко