Без названия

      Вернемся к вопросу о ренессансном принце Иване Васильевиче – на этот раз кратко об основных идеях сэра Роулэнда, который, как я уже отмечал прежде, пришел к выводу, что если и сравнивать Васильевича с кем-то из европейских правителей, то никак не с современниками XVI века, но с Каролингами.

      Оный сэр, приступая к очернению светлого образа ренессансного образа Васильевича, нарисованного мессиром Чернявски, заранее предупредил своих читателей, что сравнивая Ивана Васильевича с Каролингами, он опирался на вторичные источники по истории каролингской и посткаролингской Европы (сама по себе идея использовать работы специалистов для анализа неплоха, но тут другая проблема возникает – насколько адекватны будут сделанные выборки? И насколько верны, в таком случае будут полученные выводы?). Кроме того, сэр Данила признается, что и в московских текстах той эпохи он не совсем великий специалист и многие работы ему остались неизвестны. Вместе с тем наш сэр признает также, что хотя для него и очевидна несравнимость Московии XVI века и Европы того же времени, тем не менее, он уверен в том, что здесь не идет речи о какой-либо отсталости. Разность в политическом дискурсе московском и дискурсе политическом европейском есть но это не разница в уровне развития и не в отсталости на несколько сотен лет. Здесь, кстати, сэр Данила делает любопытное наблюдение, подчеркивая, что, сравнивать Московию и Европу в лоб непродуктивно, ибо «сама по себе скорость изменений делает обобщения опасными. Поразительный рост государственного аппарата с царствования Ивана до конца XVII века означает, что, по крайней мере в этой области, Москва была быстро развивающимся субъектом, который прошел столетия европейского развития за считанные десятилетия».
      Однако, сделав такой вывод, дальше сэр Данила пишет: «Я останавливаюсь большей частью лишь на узкой стороне московской политики и общества, т. е. на политических идеях, содержащихся главным образом в литературных и художественных источниках — церковных и публицистических произведениях, историях, настенных росписях и т. п.», подчеркивая, что на его взгляд, «этот аспект Московское развитие менялось медленно, несмотря на наличие западной политической культуры как до, так и после царствования Ивана Грозного». Отсюда следует другой его вывод: «Другие типы доказательств и другие аспекты жизни ставят другие проблемы сравнения: отношения Ивана со своим двором, эволюция московской бюрократии или правовой системы могут предложить другие европейские параллели или вообще не иметь их», так что «я предположу, вслед за Валери Кивельсон, что, по крайней мере, к середине семнадцатого века существовал довольно резкий разрыв между все еще средневековым личностно-моральным характером политического дискурса и все более безличным и юридическим характером политического дискурса. царского административного аппарата, что, пожалуй, лучше всего символизирует Уложение 1649 г.».
      Т.о., по факту мы имеем, если принять позицию сэра Данилы, разрыв между Kaiseridee и неписаным Staatsrecht. Причем этот разрыв, по его мнению, носил ярко выраженный стадиальный характер – если последнее больше подходило под реалии раннего Модерна, то первое – соответствовало Каролингскому «ренессансу». Сравнение парадоксальное, но дальше сэр Данила обосновывает свое мнении не менее парадоксальным образом. В Московии, пишет он, «человек из каролингской Европы будет чувствовать себя как дома», ибо оный человек привык «жить в малонаселенной сельской местности, с огромными лесными пространствами и пустошами», он найдет «уровень агротехники примерно таким же, как дома», при этом «ни один город каролингской Европы не мог сравниться по размеру с Москвой шестнадцатого века, но где-нибудь еще, в сельской местности, где подавляющая часть населения была вынуждена заниматься земледелием и собирательством, чтобы содержать тех, кто делал что-либо иное, кроме занятий сельским хозяйством, и такая жизнь наверняка показалась бы ему похожей». Еще сходство состояло в том, что «только во времена Карла Великого в Европе было государство, которое могло сравниться по размерам с Московией Ивана, и поэтому обоим государствам приходилось сталкиваться с одинаковыми физическими, административными и культурными проблемами при управлении огромной территорией. Действительно, и Московия шестнадцатого века, и империя Карла Великого сочетали большие размеры с относительно слабым государственным аппаратом, и поэтому им приходилось в значительной степени полагаться на культурные конструкции, чтобы удерживать вместе свое обширное и разнообразное население».
      Обрисовав в общих чертах первопричины, по которым сэр Данила счел возможным сравнить Московию и империю Каролингов, дальне он отмечал, что «главными среди этих культурных конструктов были взаимодополняющие образы правителя и народа, образы, которые, по-видимому, весьма успешно убеждали подданных обеих этих крупных империй подчиняться государству и даже отождествлять себя с ним». И дальше он, опираясь на авторитет Э. Кинана, пишет о том, что и каролингские книжники, и книжники московские, вырабатывая политический дискурс для соответствующего двора (кстати, для двора или таки для общества? Тут сэр Данила как-то сам, судя по всему, для себя не определил, что к чему), опирались на «очень узкий круг доступных литературных жанров. Обе культуры только что вышли из периода, когда летописные хроники и жития святых имели неоспоримое влияние», почему и сам политический дискурс в обоих случаях был схож, ибо «образы правителя составлены сходной группой людей, использующих аналогичные инструменты», а «оба двора обращались к традиции, восходящей к четвертому веку существования церкви как главного определяющего имперскую власть в новой христианизированной Римской империи» (и тут снова вопрос – если с каролингами все более или менее понятно, то как быть с русскими, ибо их глубокая осведомленность о политической традиции поздней Римской империи выглядит сомнительной – не было у нас «римской прививки»).
      Отсюда сэр Данила выводит приоритет защиты веры и церкви и для Каролингов, и для поздних Рюриковичей, и «отсутствие при дворе Ивана или Карла Великого какого-либо литературного жанра, который позволял бы постоянное обсуждение политических идей или теорий», и билингвизм этого самого дискурса – придворные книжники творили на ином языке, нежели бюрократы и тем более общество, «земли».
      Еще один момент, касающийся римской «прививки», отмечает сэр Данила: «Если в Московии Библия служила прежде всего источником политических образов по аналогии, то на Западе, особенно под пристальным вниманием поколений юристов, она привела к довольно точным правовым предписаниям. В этом кроется одна из причин, по которой именно раннее средневековье, когда это развитие еще не зашло очень далеко (хотя оно, безусловно, шло полным ходом), дает наиболее близкие параллели московскому политическому мышлению». И далее сэр Данила развивает свою идею на нескольких примерах.
      Определенный смысл в этом есть, и я бы даже сказал, что в чем-то идеи сэра Данилы перекликаются с идеями Сергея Богатырева – но только в том ключе, если мы будем исходить из того (я а именно так и полагаю), что всякая Реформация «долгого XVI века» имела ярко выраженную консервативную направленность и смотрела назад, в раннее Средневековье, отрицая, по факту, сам Ренессанс. Однако сэр Данила об этом не пишет. Для него важно другое – во-первых, что, что между каролингским Ренессансом и Ренессансом московским есть «фундаментальные сходства между московскими и каролингскими политическими идеями. В обоих местах эти идеи были собраны священнослужителями при дворе, опираясь на имперские и христианские традиции, особенно на Библию. В обоих случаях центральной политической идеей было происхождение всей политической власти только от Бога, а народ рассматривался как избранный Богом народ, преемники Израиля, управляемые Божьей волей, переданной Его избранным правителем. Вокруг этой центральной идеи выстраивались сходные представления о совете, о законе и обязанности правителя управлять в соответствии с ним, а также об ответственности правителя за сохранение христианского учения и Церкви. Русская идеология, таким образом, имеет корни, очень похожие на корни западноевропейской идеологии, и не является ни причудливой, ни экзотической в европейском контексте».
      Однако при всем сходстве между политическими дискурсами каролингов и рюриковичей, отмечал в конце своего эссе сэр Данила, были и различия. Они «мешали русским идти по пути установления институциональных или конституционных ограничений монархической власти. власти, которой последовали некоторые западные страны. Хотя к семнадцатому веку в Московии были такие институты, как могущественная Боярская дума и богатая церковь, которые могли выступать в качестве институционального сдерживания власти монарха, на самом деле ни один из них не играл этой роли. Эту ситуацию, безусловно, можно объяснить отчасти сохраняющимся средневековым, неинституциональным характером политического дискурса, унаследованным русскими XVII века от своих предков из XVI века, и отчасти различиями между каролингской и московской политической культурой». Впрочем, вот тут я совершенно не согласен с сэром – Россия последних Рюриковичей и первых Романовых при всем их внешнем сходстве – разные России, и эта разница чем дальше от Смуты, тем больше будет проявляться.
      А вот с чем бы я, пожалуй, и согласился, так это вот с этим соображением: «Еще до того, как двусмысленности московской политической культуры успели разрешиться (в этом направлении были достигнуты незначительные успехи), на смену им, начиная с конца XVII века, пришли западноевропейские абсолютистские идеи, специально предназначенные для разрешения этих самых проблем. двусмысленности (в их западно-средневековой форме) в пользу монархической власти. Таким образом, русская редакция средневекового идеала христианского правления была менее восприимчива к эволюции конституционных или институциональных ограничений власти монарха, чем каролингская, и в любом случае была заменена гораздо современной идеологической системой, импортированной с Запада и предназначенной для отрицать такие ограничения».
      В общем, как-то так выходит, и если честно, то теория сэра Данилы не выглядит цельной и законченной – скорее это эскиз. Однако для того, чтобы подумать - сгодится...



      To be continued...