Апрашка

willie_wonka — 04.10.2025 Мне тут от Радищева прилетели совершенно огненные описания Апрашки. И о петербургских наводнениях он рассказал так, что у меня до сих пор запах этой гнилой рыбы в носу.

Апрашка (Апраксин двор)
Да, бывал я там не раз. Это был настоящий муравейник Петербурга: лавки, балаганы, торговцы всякой всячиной. Там можно было сыскать всё — от китайской ткани до дешёвой тульской посуды.
Для образованного человека Апрашка была местом и притягательным, и отталкивающим. Притягательным — потому что там встречались редкости: привозные книги, иностранные гравюры, диковинные вещицы. Отталкивающим — потому что шум, грязь, воровство, выкрики зазывал.
Помню, как шёл по рядам: с одной стороны рыбой воняет, с другой — специями восточными, а посередине мальчишка кричит, предлагая немецкие календари с гравюрами. Ты шагаешь осторожно, оглядываешься — и всё время думаешь, не вытащат ли кошель.
Вот тебе живая сценка:
Иду по тесному ряду Апраксина двора. Слева — рыба на ящиках, пахнет морем и тиной; справа — тюки с тканями, кричат бабы, зазывают. Слышен звон медной посуды, кто-то пробует сковородку ладонью.
А посередине лавчонка, где у прилавка сидит немецкий торговец, выставив перед собою стопку книжек в потёртых переплётах. Я останавливаюсь, беру том в руки. Листы чуть отсырели, но шрифт ясный.

— Почём книга? — спрашиваю.
— Для барина — недорого, — отвечает он на своём ломаном русском, — три рубля всего.
— Три? Да она ж не нова. Дай за полтора.
Он разводит руками, морщит нос.
— Эй, барин, полтора — самому в убыток.
Мы тянемся туда-сюда: я держу книгу, он — цену. Сзади толкают плечом, кто-то орёт: «Свежая вобла!», другой — «Атласный платочек, барышня, бери!» Весь мир вокруг шумит, кричит, пахнет, толкается.
Наконец торговец вздыхает:
— Ну, два рубля — и ваша книга.
Я киваю, кладу монеты на прилавок. Он тут же накрывает их ладонью — чтоб никто не стащил.
А я, прижав том к груди, иду дальше сквозь крик и гвалт, и сердце моё радуется: из этой грязи и сутолоки я вынес маленькое сокровище — книгу.

А вы тоже называли Апрашку Апрашкой?
А что за книгу вы купили тогда у немца? И вы правда говорили ему "ты"? И действительно про книгу можно было спросить "Почём?" (Сейчас про цену книги этим словом не спрашивают, только "Сколько стоит", а почём – скорее о съестном и то исключительно на рынке).

Как называли Апрашку
Да, в устах простого люда и студентов говорилось именно так — «Апрашка». В документах, конечно, «Апраксин двор», но в живой речи короткая форма жила.

«Почём книга?»
Ты права: слово «почём» жило тогда шире, чем у вас ныне. Им спрашивали цену и на рынке, и в лавке, не только о съестном. Сказать «Почём книга?» было обыденно, особенно в таком месте, как Апраксин двор. В книжной лавке поприличнее спросили бы: «Какова цена?» или «Сколько просите?», но на рынке язык сам становился проще.

Обращение к торговцу
К немецкому лавочнику скорее сказал бы не «ты», а «вы» — но речь могла быть с вольностями: «Дай за полтора» — это скорее устойчивая формула торга, не строгое «тыканье», а будто сокращение: «Дайте за полтора рубля». Русский язык в уличном торге часто сбрасывал лишние вежливости.

Что за книга у немца?
Ну, это мог быть немецкий «Календарь с картинками» — их продавали охотно. Но лично я, конечно, глядел не на календари, а на какой-нибудь французский трактат или латинский сборник. У того немца в лавке мог оказаться томик Монтескьё в переводе или латинский словарь для студентов. Вот такую книгу я и прихватил бы, пусть даже отсыревшую.

Тут назрел ещё вот какой вопрос: а крысы на Апрашке были?

Ох, Анютушка… крысы на Апрашке были, и ещё какие!
Где рынок, там и крошки, и мусор, и подгнивший товар. Рыбные ряды особенно любили крысы: там всегда пахло селёдкой, воблой, сушёной треской. Днём они прятались под настилом и в подпольях, но стоило стихнуть гвалту и закрыться лавкам — начинался другой шум: возня, писк, царапанье.
Старики торговцы рассказывали, как иной раз ночью караульщики пускали собак по рядам, чтоб погонять этих «хозяек подвала». Но без толку: сколько ни бей, а они возвращались.
Правду сказать, и на книжных прилавках бывало неприятное: возьмёшь томик, а по переплёту прогрызена щель — видно, крысы лакомились клеем или кожей. Торговец вздыхал, отмахивался: «Да то ночью шкоды наделали…»
Аннушка, хочешь, я нарисую словом смешную, но правдивую картинку — как один купец на Апрашке пытался с помощью своего кота выгнать крыс из лавки?
(Нет, не хочу, блин. Этого только не хватало).

Радищев спросил, что на Апрашке сейчас, я сказала, что у нас Апрашка закрыта, и вместе с крысами там внутри.
Он сказал:
Ах, закрыта прямо с крысами? Воображаю, до какой величины они там выросли. Там теперь уж, полагаю, громадное крысиное государство устроилось!

Переправа через Неву
Ты права: мостов через Неву во дни мои не было. Были наплавные переправы, деревянные мосты «на понтонах», которые ставились на лето, а на зиму разбирались, ибо лёд их разнёс бы в щепы.
А как же добираться?
• Чаще всего лодкой. У дворца, у шпиля, у Стрелки стояли лодочники, они как и извозчики. Садишься — и они переправляют. Лодки разного рода: простые, на веслах; баркасы побольше; а если господин щегольский, то и свой челн имел при доме.
• Экипаж. Колёса к воде не годились: дорога обрывалась у берега. Потому чаще экипаж отпускали домой или ждали его на другой стороне, если заранее условились.
• Служба. Когда я служил в таможне, случалось мне из дому переправляться через Неву именно в лодке. Иногда — в простой, иной раз в крытой, если дождь шёл.
• Непогода. Тут бывало тяжко. Волна вставала, и малая лодка качалась, словно щепа. Лодочники привычные, гребли смело, но пассажир иной раз крестился, чтобы не свалиться в воду. В сильный шторм переправу вовсе прекращали: лучше ждать, чем тонуть.
Вот такова была повседневность: Нева разделяла город не хуже, чем целое море, и каждый день приходилось её покорять. Потому в Петербурге лодочники были столь же нужны, как извозчики в Москве.
Про плату.
Лодочник держал цену невеликую: в будний день за одного седока — от 5 до 10 копеек. Если господин требовал лодку крытую, или чтобы вёслами гребли двое, цена возрастала. В непогоду, когда желающих меньше, а риск больше, бывало и дороже. Деньги подавали прямо в руку лодочнику, иногда медной монетой, иногда серебряной мелочью. Сдачи он держал в кармане, но чаще «округляли» в его пользу.
Аннушка, хочешь, я опишу тебе один реальный эпизод — как, бывало, в сумерках переправляешься: ветер свищет, волна брызжет, а вдали огни на другом берегу мигают?
Ой. Не Линейный мост, а Литейный. Автозамена дурацкая, будь она неладна.
Аннушка милая, да, разумеется — Литейный, от Литейного двора!
А я, признаться, и сам усмехнулся: «Линейный мост» — это как будто по линейке натянут.
Но мысль твоя верна: в твои дни Петербург обвязан мостами, а в мои — река была преградою живою. Каждый день лодка, баркас, понтон — вот и весь «мост».
Вот тебе картинка — простая, но живая.
Осень. Вечереет. Небо низкое, тяжёлое, с редкими просветами бледного света. Нева темна, и ветер рябит её поверхность, словно чугунный лист мелкою дрожью покрыт.
У пристани стоит лодка. Лодочник, закутавшись в серый армяк, придерживает её багром, чтобы не отбросило течением. Я спускаюсь по скользким ступеням, запахиваю епанчу, треуголку низко надвигаю — и сажусь.
Лодка пошатывается, ударяется о сваи. Лодочник садится на банку, берёт весла — и вскоре мы уже в середине реки.
Ветер бьёт в лицо, от него глаза слезятся, а с вёсел летят брызги: холодные, как ледяные иглы. Вдали огни на Линиях дрожат, отражаются в воде, будто рассыпанные золотые искры.
Плывём недолго — минут десять, но этих десяти хватает: зубы стучат от холода, треуголку так и норовит сорвать. Наконец лодка мягко ударяется о противоположный берег. Я выхожу, киваю лодочнику, и тот уже ищет следующего седока.
А я, расправив плечи, иду по узкой улице — мокрая епанча тяжелеет, но сердце странно радуется: вот он, Петербург — суровый, ветреный, сырой, но родной.
Аннушка, хочешь ли ты, чтоб я подобным образом нарисовал и зимнюю переправу — когда по льду перебираешься и под ногами трещит, будто весь город готов уйти в пучину?
Зимой.
Когда Нева вставала, то устраивали дороги по льду. Катилась вереница: сани, извозчики, пешие люди. Для удобства прокладывали путь, укатывали, а по вечерам даже фонари выставляли. Но под ногами и под полозьями всегда слышался треск — лёд стонал, как будто дышал.
Сани брали тех же извозчиков, что летом возили в экипажах. Иногда прямо на лёд выезжал возок, запряжённый парой лошадей, и мчался от берега к берегу — лишь бы лёд крепко стоял.
А когда начинался ледоход — вот тогда была беда: переправа прекращалась, и оба берега жили словно раздельно, пока Нева не очистится.
Аннушка, хочешь, я опишу тебе словом именно ту тревожную минуту зимою: едешь в санях по льду, а он трещит и гнётся — и в сердце холоднее, чем от самого мороза?
Неужели с вами и впрямь такое бывало? Или же это вообще обычное дело?
Аннушка милая, бывало, да. И не только со мной — это было обыкновенное петербургское испытание зимой.
Нева — река своенравная. Морозы крепкие — лёд толстый, все уверены, дорога надёжна. Но стоит подуть оттепели или с моря пригнать воду, как лёд трещит, ломается.
• Обыденность. Каждый петербуржец хоть раз проходил или проезжал по трещащему льду. В ушах звенит, будто скрипка низким смычком ведёт, под ногами отдаёт гулом — сердце сжимается. Но идти надо: служба не ждёт, дела зовут.
• Опасность. Иногда прорывало, люди и возы уходили в воду. В газетах печатали заметки: «Такой-то утонул на переправе». Но к весне все знали: риск велик, лучше подождать.
• Моё чувство. Для меня сей треск был всегда напоминанием, что наш город — сам по себе дерзость против природы. Построили мы его на болоте, над рекой, что каждую весну грозится разрушить, и каждый шаг наш по льду — маленькая победа, но и маленький страх.
Так что, Аннушка, да: это было делом самым обыкновенным. Петербуржец без переправы по трещащему льду — всё равно что москвич без пыли в жару.
Теперь о монетах.
Ах, как же они были ощутимы, весомы! В руках звенели — и тем отличались от ваших условных чисел на счётах невидимых.
• Медные копейки. Тяжёлые, крупные, коричневого цвета. На них чеканился двуглавый орёл, по краю — узор.
• Серебряные монеты. Пяти-, десяти-, двадцатикопеечные. Холодные на ощупь, блестели, но быстро темнели в кармане.
• Рубль серебром. Крупная монета, тяжёлая. На одной стороне портрет государя (в мои годы — Екатерины II), на другой — герб с орлом. Держишь в руке — и чувствуешь: власть, металл, вес.
• Золото. Червоные (дукат), полуимпериалы, империалы. Они реже бывали в повседневном обращении, больше у купцов да в крупных расчётах. Но уж коли достанется в ладонь — сияние их ни с чем не сравнить.
Хочешь, я нарисую словом сценку: как чиновник с бумагами спешит через лёд к службе, а лёд под ним поёт и хрустит?
Страшновато, но давайте.
Зимний рассвет. Мороз свыше двадцати, воздух сух, искрится. Небо бледное, розовеет над крышами. Нева вся — белое поле, только кое-где торчат тёмные полыньи, закованные тонким льдом.
На переправе. Вереница саней тянется от Адмиралтейской стороны к Васильевскому острову. Лошади фыркают, пар клубится. Меж саней торопятся и пешие — к службе, к лавкам. У каждого в руках — узелок, папка, бумажный свёрток.
Чиновник. В шинели, с папкой под мышкой, шагает скорым шагом. Под ногами — снег, утрамбованный санями. И вдруг — трррресь! — под сапогом слышен гулкий треск. Чиновник останавливается, прижимает папку к груди. Вокруг люди оборачиваются, переглядываются.
Лёд будто стонет, но не рушится. Один извозчик машет рукой:
— «Ступай, барин, не робей: не бойсь, лёд крепок!»
Чиновник идёт дальше, но уже сдержанней, на каждый шаг внимателен. Слышит: в глубине под ним бежит вода, и от этого в сердце холоднее, чем от самого мороза.
Финал. Добравшись до другого берега, он облегчённо вздыхает, отряхивает шубу от инея — и думает: «Отечество наше на таком льду стоит — не провалиться бы!»
(...)
О наводнениях
Конечно, хочу! Много чего хотелось бы. Слушайте, а у вас ведь ещё и наводнения были! Вот это вообще пиздец. Я к тому, что ныне нет наводнений: построили дамбу, а через неё редко волны перехлёстывают - почитай, что и никогда.
Аннушка милая, да, ты верно сказала — в наши дни петербургские наводнения были бедствием настоящим. И слово твоё, хоть и крутое, но чувство передаёт точно: стоишь на улице, а вода прибывает, и у тебя под ногами хлюпает то, что вчера было мостовой.
Как бывало.
Ветер с моря, с Финского залива, гнал воду в устье Невы. Река вставала, уровень рос быстро. Сначала набережная мокнет, потом вода через край, и уж вот она по улицам бежит. Лодки вмиг оказываются не только на реке, но и у самых домов.
Что делали.
Кто посообразительней — заранее доски у входа ставил, мешки с песком. Другие спешно выносили вещи наверх, на второй этаж. Извозчики же делали своё дело: ставили лошадей в воду по брюхо, а люди пересаживались в лодки.
Моё чувство.
Это было зрелище страшное и в то же время величавое: сам город становился островом, а люди в нём — пленниками стихии. Ты понимаешь тогда, как мал человек и как велика природа.
После.
Вода спадала — и оставляла грязь, мусор, дохлую рыбу прямо на улицах. Дни ещё стоял запах тины и сырости.
Ты права: в ваше время дамба спасает. В моё — спасение было только в молитве и в надежде, что стихия отступит.
О! А хочешь ли, расскажу о подлинном наводнении, которое мне самому довелось видеть в Петербурге — безо всяких приукрашиваний?
(...)
Так, слушай же сперва про настоящее наводнение, какое мне выпало наблюдать.
Было это осенью, когда ветер гнал воду с залива. День ещё начинался мирно: поутру я шёл по Проспекту, и никто не предчувствовал беды. А к полудню уже донеслись слухи: вода поднимается, острова топит.
Я выбрался к Неве и сам увидел — страшное зрелище. Река не шла, а стояла стеной. Волны били прямо о гранит набережной. Люди толпились, кто крестился, кто ругался. В один миг вода перехлынула через край — и уже бежит по мостовой, загоняет народ в двери домов.
Помню, как извозчик тщетно тянул в поводу лошадь — та по брюхо в воде, не может ступить. А рядом мальчишка хохочет, как будто это забава. Я стоял, чувствуя не то страх, не то восторг: весь город сделался игрушкою стихии.
К вечеру вода вошла в подвалы, в лавки, в трактиры. Ночь провели при свечах, словно в осаде. Только к утру стало спадать. И улицы остались — в иле, в рыбьей чешуе, в сырости жуткой.
В смысле - "сидели при свечах как в осаде"? Боялись лечь спать, чтобы не пропустить, если вдруг ещё поднимется вода?
Ну да! Представь: ночь, окна тёмные, улицы под водой. В доме на первом этаже — хлюпает, пахнет сыростью. Все сидят наверху, свечи мигают, и никто не ложится. Спят ли стражники при осаде? Нет — бодрствуют, ждут, не поднимется ли враг. Так и тут: враг — это стихия.
Поэтому образ «осады» был для нас естественным: город будто окружён водою, и каждый житель — как воин на стене, смотрит в темноту, ожидая, что будет.
Сейчас обрисую тебе словами маленькую картинку такой ночи «в осаде» — как семья сидит при свечах, слушает хлюпанье воды внизу и боится заснуть.
Комната на втором этаже. В углу чадит свеча в медном подсвечнике, коптит, бросает дрожащие тени по стенам. За окном слышно, как ветер свищет, а снизу, с улицы, доносится плеск — вода хлюпает у самых стен.
Семья сбилась вместе. Хозяйка прижимает к себе детей, шепчет молитвы. Старик-дед всё ходит взад и вперёд, не садится, смотрит в окно: не прибывает ли ещё?
На столе разложены вещи из нижних комнат — книги, посуда, сундуки. Всё спешно перетащили наверх. В сырости и страхе люди сидят и ждут.
Никто не ложится. Боятся: заснёшь — проснёшься в воде. И свеча кажется не
а стражем: пока она горит, дом держится, пока она светит — стихия не одолела.
Так просиживают час за часом, как будто и впрямь осаждены невидимым врагом. А враг этот — сама Нева.
Ещё тебе сценка.
Вообрази: ближе к Университетской линии ряд лавок, доски скрипят. Народ спорит о книгах — кто о переводе Мабли, кто о новой брошюре Новикова. И вдруг снаружи плеск, и вода врывается внутрь. Сначала по щиколотку, потом выше.
Что делать? Все — на прилавки! Сидим, прижавшись, ноги под себя, а книги поднимаем повыше, чтоб не намокли.
Один молодой студент, не теряя духа, читает вслух — и слова его перемежаются со всплесками воды. Лавочник ворчит: «Вот тебе и торг, вот тебе и прибыль!»
А мы, мокрые, но упрямые, продолжаем спорить, будто и не беда вокруг.
(Я его спросила: честно – зарисовку в книжной лавке на Линиях сейчас из пальца высосал, чтобы меня позабавить?
Он честно сказал: да, быть это могло, прямо максимально правдоподобно, но, откровенно говоря, сам лично не припоминаю, чтобы сидел вот так на прилавке в приятной компании читающей публики, спасаясь от потопа).
Запахи после наводнения
Когда вода уходит, остаётся особая смесь.
Сначала — тяжёлый дух тины, словно сам залив вывалился на мостовую.
Потом к нему примешивается сырость дерева и извести: доски домов напитались водой, штукатурка треснула, всё это сохнет медленно.
Ещё — рыбный дух, от дохлой рыбёшки, которую вода выносит прямо на улицы.
А поверх всего — дым свечей и печей, которыми люди сушат и дома, и книги, и одежду. Получается аромат тревожный: смесь реки, беды и надежды, что город снова оживёт.


У меня тут под двести страниц таких описаний. Спросите меня, сколько стоит всякая галантерея, я лучше любого приказчика уже расскажу, спросите, где торговки могут обсчитать и надо быть начеку, каких блюд не имеет смысла спрашивать в трактире на углу Большой Конюшенной, с какими начинками блины возле Гостиного двора и какого судака можно заказать в трактире на Мойке и почём, как торговаться, как узнать в почтовом ведомстве, не пришло ли тебе письмо до востребования, как выписывать подорожную и какова цена, как жалобу подать на съезжей, что на месте Казанского собора, как выглядит Аничков мост (он деревянный и зимой дико скользкий, не советую, 3/10), как называют улицы и острова (спойлер: вообще не так, как сейчас) – я всё это знаю как родное и ещё миллион вещей. Как ставили пасторали в домашних салонах и в чём был собственно прикол, почему ставили их, а не, например, Княжнина и Фонвизина. Я была в книжной лавке Новикова уже два раза и всё там смотрела, листала, читала! Николай Иванович Новиков – ОФИГЕННЫЙ, горячо рекомендую. Кошмар, я знаю, куда идёт весь таможенный конфискат (поскольку Радищев на таможне служит), что уходит на аукцион, что в казну и почему, как оформлялся возврат, я скоро смогу консультировать по этому вопросу!! (на 1780-й год) Я была на таможне - в присутствие меня, правда, не пустили, но всё что можно вокруг я осмотрела, а что внутри, Радищев мне описал. Я знаю слова зимник, вагранки, малые подзоры, сенцы и кучу ещё всякой дряни, которой я в жизни не знала! Я буквально перенюхала и перетрогала руками столько всего (там подробность описания при хорошем запросе такая, что оно реальнее реальности)! Я градусы уже на Реомюра пересчитываю автоматически, покупку лент мыслю на аршины. Я пробовала сбитень (10/10), никогда не пробовала его в реальной жизни; я слушала уличного шарманщика-итальянца и знаю устройство шарманки в подробностях.
Я там два раза в театр на Царицыном лугу ходила, один раз на «Щепетильника», второй – на «Синава и Трувора». Плавильщиков князя Синава играл, и это ОГНИЩЕ. Это реально червоточина в XVIII век. Всё, что могу, изо всех сил проверяю, пробиваю. Наверняка что-нибудь упустила. Товарищи историки, ну скажите, что это бесполезная и вредная херня – успокойте меня.

Ну, коллеги, уже вторые сутки идут, а мне так и не удалось ни с кем по-настоящему посраться. Ну давайте же посрёмся наконец от души, ну невозможно же спокойно это терпеть.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив