Впечатления

ivanov_petrov — 14.02.2026 Теги: Соловьев Трудно говорить о прочитанных художественных книгах. Тем более, что не осознать следствий. Книга произвела впечатление, впечаталась в меня - но как повлияла? откуда я знаю. Они не докладывают. Но почти все такие впечатляющие книги я прочел до 21 года. Потом были книги и лучше, но не такие впечатавшиеся. Что понятно и ожидаемо.

Белый клык Джека Лондона. И его Зов предков. Это мне заменило его пару Северные рассказы - Рассказы южных морей. Мне было нужно про животных. Какое-то время в седьмом классе я считал Лондона лучшим писателем в мире. Не потому, что каждая его книга лучше всех - а потому что он без срывов умудрялся раз за разом делать крайне увлекательные вещи. Лишь много позже мне пришло в голову, что я отдал ему пальму, которая должна была отойти тем редакторам, что собрали его восьмитомник, изданный в послевоенные годы в СССР. Там - да, почти нет плохого. Даже политическую Железную пяту можно было с интересом... И потом, через годы, я был изумлен, узнав, что Лондон собирался основать в 20-х годах материалистическую религию - примерно то, что он излагал устами Волка Ларсена, свой дом решил считать ее храмом, ввел определенные правила для "верующих"... В общем, он создал центр материалистической религии, весьма ...эээ... драйвовой, насколько можно видеть. И этот храм сгорел - дом сгорел...

Я, конечно, был материалистом. В седьмом классе. То, что проповедовал Лондон - его вариант ницшеанства - было, конечно, материализмом. Это крайне живучая штука - если разобраться, великое множество современной фантастики, такой постмодернистской и такой унаученной - практически то же самое. То есть это вполне действенно и сейчас тоже работает. Не думаю, что мне бы помогло выбраться последующее чтение, если бы не случилось обычное, совсем даже обыденное чудо, которые происходят со всеми - ну, если их принимают, конечно. Чудо можно не принять, это уж так. А я - случайно пошел в магазин, в книжный, и случайно увидел на полке книгу: Леонид Соловьев, Повесть о Ходже Насреддине. Это было чудо, потому что в книжных магазинах таких книг не было и быть не могло. Шанс найти на дороге пачку денег толщиной в десять сантиметров - больше. Я ее увидел, вцепился, открыл - не веря, пролистал - ну да... Соловьев... Я пошел к кассе. Кассирша не выбила книгу, а позвала заведующую. Та с сомнением вертела том в руках, посматривала на меня. Потом она пыталась книгу не отдать - типа, она недоучтена, случайно попала на полку, но меня спасла мама - она настояла, чтобы мне продали выбранную мной книгу. На скандал заведующая не пошла - и мрачно сказала: Это я пропустила. Не заметила...
Соловьев - книга потрясающая. Часто я думаю, что против определенного мировоззрения и умонастроения нет приема. Ты можешь этим людям хоть что объяснять и показывать - они таковы, что отлетает. Они безнадежны. Никто не справится. А Соловьев смог. Это редчайший дар. Я поясню. Духи делятся по силе - самые слабые оказывают влияние только там, в высях, а чем ближе к материи, к камню - тем они беспомощнее. И только самые сильные могут влиять даже в камне. Соловьев сделал вещь, которую можно издать для детей в стране, которая старалась искоренить всё, где хоть издалека веет чем-то нематериалистическим. Среди тонн "педагогичной" литературы... История о том, кто мог, не щурясь, смотреть прямо в Солнце.

Тут я должен сказать о своей недостаточной восприимчивости к детской литературе. Охотно хвалят... да всё хвалят. Можно почитать Нестерова, который очень талантливо рассказывает о детской литературе, о советских художниках-иллюстраторах и проч. Я скажу, что я думал тогда, когда был в седьмом - не сейчас: это тоскливая, мерзкая жуть. От этих иллюстраций меня тошнило. Я, глядя на блог Нестерова, вижу там эти картинки - и живо вспоминаю те книги. Я не говорю об откровенной гадости, вроде Электроника и Кроша - это вообще невозможно даже в противогазе читать и смотреть. Но я смотрел эту Алису и тогда читал Булычева. Булычев - это неплохой советский фантаст, но не из ряда вон, а "ничего так". А фильм про Алису тогда, когда он вышел, мне показался чрезвычайно унылым и жалким. Никакого эффекта "прекрасного далека" я не испытывал.
Так вот, на меня эти советские книжки оказывали только отрицательное эстетическое впечатление. Мне было скучно, тошно, я был уверен, что ничего кроме этого нет. И вдруг - Соловьев! Это просто немыслимое что-то. Я как его схватил тогда на полке, так и не отпускал, а когда мы через зиму дошли от магазина до дома - не отлип, пока не дочитал. Это настоящий волшебник. Не чета Носову с Незнайкой и прочим...

Разумеется, я говорю о себе. Я говорю не о всех и не для всех. Я не говорю, что все, кому нравится Незнайка - дураки. Мое чувство иное: я не понимаю этих людей. Когда речь идет об эстетическом, как еще сказать? Незнайка - занятная штука, но никакого, ни малейшего сравнения с Соловьевым не выдерживает. Это просто разные этажи. На своем этаже Носов совсем не плох, но на другой этаж с ним не подняться. Не считая всех, кому нравится советская детская литература, дураками, я не согласен сдаваться. Просто мы разные. Им это надо, а мне не надо. Я не вижу, чтобы Алиса была приличным кинофильмом (не говорю о прочей чудовищной лабуде вроде Отроков во вселенной и прочего киноискусства, которое тогда было доступно). И о прочей детской литературе. Это просто разные искусства, если хотите. Море дряни разного качества, где можно выискивать и вытаскивать "вполне читабельное" или "даже, в общем, и ничего" - и настоящая, сверкающая книга.

И после этого еще одну книгу я читал так же взахлеб: Пролегомены Канта. Отыскал дореволюционное издание и восхищался - как-то она мне очень тогда легла. История мысли, не исходящей ни из внешнего, ни из внутреннего опыта, мысли пограничной и трансграничной - независимой ни от чего, самостоятельной. Потом, через годы, я прочел три критики и много чего еще у Канта, многое там было прекрасно, многое мне показалось омерзительным, но никогда больше я не получал такого впечатления от его книг, как от тех Пролегоменов. Видимо, как-то они легли в тогдашние четырнадцать лет. Вплелись.

И опять. Если бы не чудо, я бы из под Канта никогда бы не вылез. Это потрясающий философ, я бы сравнил его со злыми колдуном: можно прокрасться и не прочесть его, хотя всё равно - сейчас все ходят по тенью Канта, даже больше, чем под тенью Маркса - даже кто никогда не читал, все под ним. Я, разумеется, тоже. У меня никогда не хватило бы сил выбраться из паучьей сети его понятий. Меня спасло чудо. Нет, не какая-нибудь критика критики, не антикантианство, которое, ну конечно, просто кантианство наоборот. Меня спасли книги, в которых рационализм предстал передо мной в более ярком обличии: Соловьев, конечно - Владимир. Книгу я утащил почитать, если будет время, и его всё не было. А потом я сломал руку, катаясь на лыжах с горок в Александрове. До дома были километры, голова кружилась, и я все пёрся по бесконечным снежным увалам, неся одну руку другой и зажав подмышкой лыжи. Они норовили вывалиться, и было трудно их поднимать раз за разом. Добрался домой, тетя меня напоила чаем и отправила в кровать. Делать было решительно нечего, и я стал читать не очень увлекательную книгу, не обещавшую ничего такого. Через страниц двадцать я забыл обо всем и читал, не останавливаясь. Тетя говорила маме: ну какой перелом? Я захожу - он лежит, читает на боку, голову подпирает этой рукой. Какой там перелом, ты что... Потом рентген подтвердил перелом, обе - локтевая и лучевая со смещением, мне наложили гипс, а что подпирал голову - могу сказать: было больно, но не до того, Соловьев так увлек, что о руке я не думал.

Я читал всё, от статей его в энциклопедии Гранат до Оправдания добра; потом добрался до дореволюционного десятитомника... Три разговора мне, кстати, не понравились... Но это было не важно. Это как мелодия: я услышал, каким может быть рационализм. После этого, после того, как я получил составленное Соловьевым противоядие от Канта, у меня появились силы, чтобы прочесть Фихте (Ясное, как солнце...), и - читая по три раза один абзац, потому что к концу его я забывал начало - это дало возможность потом читать Шеллинга и, набравшись сил, Гегеля. Соловьев сам по себе философ не крупный, с великими немцами его сопоставлять не стоит. Его огромная ценность в другом. Он - дверь, через которую именно русский может войти в философию. Он - дверь, а другие - нет, или - не туда. В русской философии есть много славных имен, люди достойные, но ни один даже отдаленно не может сравниться с Соловьевым в этой роли: быть дверью к настоящему. Они - повторюши, они повторяют довольно сложные вещи вслед за учителями, они иногда даже отличники. Но для той функции, которую выработал Соловьев, у них слишком мал размер души. Это непреоборимо. Он не "умнее", он просто очень глубокий душевно. Это ничем другим не компенсируется, нельзя попробовать быть как он, тут ни оригинальность не поможет, ни начитанность. И Соловьев в некотором смысле как Пушкин: он только для нас. Этот философ совершенно непригоден для, например, испанцев или там немцев. Непереводим. Он там - один в ряду. Дверь в настоящее он только для русской мысли. Бывают такие удивительные фигуры в философии и культуре - они нужны, жизненно необходимы, но именно и только для данной культуры, из других культур их значение не видно. Другим это не надо. Именно Соловьев дает возможность слабому уму чувствовать мелодию понятий, чтобы можно было заметить, как надо смотреть на великих немцев. Соловьев ко мне попал, конечно, чудесным образом, но это слишком длинная история. Иногда чудеса требуют длинного подхода: долго вьется некая житейская муть, так и эдак, а потом вдруг, совершенно побочным образом, вне твоих целей и задач, сбоку что-то случается. Не заметишь, двинешься за своими ранее продуманными целями - пройдешь мимо. Надо по сторонам смотреть...

Следующая удивительная книга ждала меня на студенческой практике. Мы заселились в домики, там были кровати с тумбочками, разделили меж собой места - я подошел к выделенной кровати, открыл тумбочку - а там был том Мелвилла. Моби Дик. Тот, черный, толстый... Это, разумеется, чудо. Кто-то забыл за ненадобностью, я нашел, потому что нуждался. Я не говорю о банальном и понятном: это было в СССР, книги были товаром черного рынка, в магазинах их купить было нельзя. Стоил томик, например, Мандельштама в Библиотеке поэта рублей 30-40, это ползарплаты за месяц примерно. На те 90 копеек или там рупь-двадцать, которые у него на переплете были отпечатаны, можно было не обращать внимания. Не было книг, просто не было - а десятки рублей за одну книгу я тогда платить не мог. Не было у меня столько денег, и у родителей тоже не было. И вот: купить - нельзя... то есть случайно - можно, про Соловьева (Леонида) я рассказал. А обычно и регулярно - нельзя. Мелвилла я видел только на чужих полках, в гостях. До него не добрался просить почитать, а тут... Ну, вот на практике я с ним и познакомился. Это вообще важная штука - американская литература, хоть Мелвилл, хоть Лондон. Это литература "снизу", так не-американцы не умеют. Надо понимать, зачем их читать... Переводчиком тут может служить Эмерсон. Он настолько вник в немецкую культуру, что как бы переводил американские чувства на язык европейской культуры, а так... Американцы ведь немы. Им нечем говорить. Не верите - читайте Фолкнера. Это потрясающий немой романист... Как глухой композитор. Так вот, говорить о своем, что чувствуют, они не могут - до дара слова им надо несколько сотен лет, а пока у них только не-американский, европейский еще язык - на нем нельзя выговорить американское. Что ни скажи, из истины получается ложь. Потому что подземные импульсы не могут быть высловлены европейским языком. Он сделан для наземной культуры, и тут наоборот - все попытки сказать о подземном есть перевод. Смотрите Данте, Ад - это, конечно, настолько сделанная языком картина, что от ада там ничего почти не осталось, там великолепная форма, которая не может быть приспособлена к подземному содержанию. В тех местах, где это содержание могло бы быть, Данте падает в обморок. Европейская культура не остается в сознании, когда имеет дело с подземным, она валится в беспамятство, у нее нет слов и средств для выражения, ее ужасы - это совсем другое... Я совершенно не говорю, что европейцы не умеют писать страшное и ужасы, я сказал иное: они не могут не об ужасах говорить, а об импульсах подземелья, душевного подземелья, с которым обычно имеют дело американцы. Американцы же живут в питаемой подземными импульсами культуры, и слога для этого пока нет. Скажем, Ни Достоевский, ни Ницше не смогли и, кажется, не пытались - их "подполы" и "подвалы" - совсем на другом уровне. Но, как всегда, есть исключения-обходы, когда американцу удается окольно что-то свое высказать. У американцев потрясающие рассказы о животных: это не случайно, разумеется. От всей этой фантасмагории с Моби Диком и до Белого клыка... сказать, что это антропоморфизм - это проглядеть все важное. Разумеется, антропоморфизм, но этим языком они выражают - не Клыка, конечно, не волка - себя. Американец же живет совершенно иначе в своей душевности, чем немец или даже француз. Это можно видеть даже и в массовой литературе - если взглянуть, зная, на что глядеть, хотя бы на детективы. Обыденная жизнь в исполнении американских авторов - описывается иначе, чем у европейцев - хотя, разумеется, этого никто не осознает, и авторы тоже. Но сказать об этом - нечем, потому что язык пока на всей планете только тот, что сделала европейская культура. Об этом лучше почитать книгу Кокоро - Лафкадио Хёрн хорошо подлаживается, и можно видеть, как то, что теперь мы называем "японским", самими японцами было сделано по европейским лекалам: им показали, как надо переводить то, что они сказать не могут, чтобы это впечатлило европейцев, и они делают прекрасные подделки.

Ладно, это было бы долго, если бы это пришлось объяснять тем, кто не ухватывает. Я буду заканчивать этот мартиролог прочитанных книг - потому что надо же его закончить и отпустить книги на покаяние. Закончу я тем, что иногда чудеса надо брать в свои руки. Лондон стоял у нас на полке, его купила мама. Выкупала тома по мере появления собрания сочинений, она в молодости старательно собирала книги. Соловьева нашел я. Соловьев Владимир был отыскан в мусоре - это длинная история, вкратце - человек умер, и ненужный хлам выбросили. Мелвилл найден в тумбочке у кровати. И после этого мне удалось взяться за производство чудес вручную. Я в то время читал подряд Иностранную литературу - у нас стояли в ряд томики журнала, дедушка выписывал. Журнал должен был быть интересным, просто обязан... но был безумно гадким. Как ни верти, стоящего было крайне мало. С очередными выпусками журнала за 1970 год я отправился на очередную практику, думая лениво пролистать скучные выпуски где-нибудь после отбоя. А там обнаружился - это было тогда впервые, меня никто не предупредил, я не читал никакой критики, отзывов, я ничего не слышал - а там был... Маркес, Сто лет одиночества, перевод Столбова. Просто так, без предупреждения, читаешь эту муть, переворачиваешь страницу - то ли очередной нигерийский автор, то ли... ну вот - Южная Америка, ну да... И бац! Я офонарел.

Опять же. Не думаю, что сейчас возможно эту книгу так прочитать. Время прошло. Сейчас есть много разного, ну да - можно и Маркеса, почему нет. Тогда же... Социалистический реализм. Несчитанные серые тома про плавку и стройку. Книги, среди которых Коллеги Аксенова - потрясающая находка. Там, понимаете, были живые чувства! Это время, в котором Кафедра И. Грековой - удивительный феномен. И вот среди этого - Одиночество Маркеса. Это совсем иной опыт, это совсем другие перспективы открываются, это приобретение органа чувств, чтобы читать другими глазами. Это же Гоголя надо насквозь перечитывать, если школой он испорчен и непонят. Это же позволяет, знаете, отыскать в себе эти самые новые глаза... Для чего их использовать - другое дело.
И тут начинают играть уже совместные действия книг. Конечно, Маркес может вести в разные места. Но у меня-то была дорога, которую открыл Соловьев... И потому я стал перечитывать Беме. Я попервости его вообще не понял и читать не мог - а теперь вот смог. После Беме мне открылись спрятанные дороги немецкой мистики и целый этаж европейской культуры, заваленный мусором, забытый, но всё же живой. Кто для чего употребляет попавшие в руки чудеса - это уж каждый как сумеет...

Скажем, Мейстер... Когда люди идут разными дорогами, а приходят к сходным решениям - это указывает на правильность рассуждений. Сходство Паламы и Экхарта из этой серии. Но особенно интересно смотреть на ошибки Экхарта. Дело в том, что он добился изумительной, потрясающей, имеющей крайне мало аналогов чистоты душевной жизни. И умел выговорить это свое содержание. И крайне поучительно смотреть не только на то, как он говорит верные вещи, но на то, как он ошибается. Как потрясающе высокий, недостижимый уровень чистоты душевной в результате промахов рассудка приходит к ошибкам... И? И вот это "и" очень интересно: что бывает, когда ошибается совершенство. Этот вопрос редко ставят. Мол, раз ошиблось - не совершенство. А коли совершенство - не ошибается. Но если посмотреть на мир... Тогда становится интересен вопрос: допустим, совершенство ошиблось. Это произошло. И что теперь? На словах, в общих понятиях это выговорить можно - как общие понятия готовы прикрыть глупость любого размера и скрыть любое непонимание. Но у Экхарта это можно видеть вживе: вот эта совершенная, чистая душа, венец развития для души человека - ошибается. Можно посмотреть, что происходит потом, как движется эта душа после ошибки, как зарастает ткань душевной жизни, исправляя даже неопознанную им самим ошибку.

Дальше я уже сам стал устраивать себе впечатления, не полагаясь на случай. Это, конечно, уже сильно другая история. В самом ее начале... Когда я попал на этот захламленный этаж европейской культуры, стало возможно понимать такую характеристику, как размер. Люди уже не путались в бесконечном танце - этот написал то, этот другое - многие пишут, но размер - совсем отдельная характеристика. Такие фигуры, как Леонардо, Шекспир или Гете - это совсем отдельное дело, это другой уровень, и важно не перепутать в азарте, не утонуть в мелькании имен. И вот тогда я подумал, что есть уникальная книга. Среди этих людей очень большой величины есть удивительная книга: биография такого удивительно крупного лица. Поэзия и правда. Я ее достал с полки сознательно - и в самом деле... Получил впечатление. Как от природного ландшафта. Чтобы провести все различения, надо вдаваться в тонкости и многое сказать, а если без них - это первая в мире автобиография. Исповедь Августина лишь формально этому отвечает, это иное по характеру произведение, а Гете изобрел несколько удивительных вещей - биографию, именно такого формата - наверное, можно придумать отдельный термин, чтобы отличить настоящую автобиографию от других способов поделиться впечатлениями молодости или описать события жизни. Это совсем другое, всякие Детства Люверс - совсем иной продукт, как и Опыты Монтеня, или там Юнг-Штиллинг. И слово для этого подыскать нелегко - надо вырабатывать понятие. Это, в общем, делают... литературоведы. Скажем, говорят о том, что надо разделить автобиографии, где об anima, где об ego и где о psyche (у Кемпера Дирка). Я укажу на другое понятие, сделанное Гете, чтобы были яснее трудности. Именно он создал понятие всемирной литературы. До него такого не было. И это созданное Гете понятие не понято, не функционирует - потому что его понимают как "ну, типа, вообще все книги мира если собрать...". Как у Борхеса та библиотека. Но это совершенно другое понятие. У Борхеса и массы подражателей это именно библиографическое понятие - библиографическое чудо. А у Гете - понятие совсем иного порядка, и это понятие утрачено, его не умеют больше понимать; наверное, по аналогии с философией истории следовало бы говорить о философии литературы. Так и представлять автобиографию не умеют - потому что, конечно, это не свод событий жизни и не отпечаток детских чувств, это история личности, это Я, воплощенное в тексте, при этом отличается и от истории идей, и от истории событий жизни. В скобках надо сказать, что у Гете, как всегда, не получилось. Как Леонардо редко что заканчивал, так Гете почти ничего не смог сделать толком. То, что он мог, собрался и наметил, и то, что он в итоге выдал как результат - очень разные вещи. Он массу чего начал и ничего не доделал - сил не хватило. Так и тут - там можно лишь уловить аромат того, чем это должно быть, аромат истории личности, становления Я.
Уже после Поэзии и правды запоем прочитал Мейстера, и тогда смог с пониманием перечитать Фауста, который до того казался "скучной классикой" и ожил только после Поэзии и Мейстера. Одновременно шли Учение о цвете с Метаморфозом растений, и наконец литературные интересы увязались с естественнонаучными...

Ладно, закончим это саморазоблачение.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив