Суровый стиль, как философия Оттепели.
![топ 100 блогов](/media/images/default.jpg)
Вообще, тема дня - выставка одного из художников «сурового стиля».
ЦИТАТА: В Третьяковской Галерее сейчас проходит выставка «Солнце в зените» Таира Салахова. Его небезосновательно считают одним из родоначальников «сурового стиля», часто забывая о его последующих работах, связанных с этническими мотивами, пейзажной лирикой и семейным портретом. Всё это отходит на второй план, ибо у каждого мастера есть «свой» период, когда он задаёт тон и диктует моду. Для Салахова это, несомненно, Оттепель — особая глава в нашей коллективной биографии. Что было? - поиск смысла или хотя бы правды? Или размывание идей и крушение стиля? Исчезновение тотальной общности, которая касалась всех граней бытия — от государственной идеологии до эстетических переживаний? Но тут, в ЖЖ, хотелось бы просто сравнить две эти концепции, которые ныне объединяют общей вывеской «высокое советское искусство» или же - «летопись серого совка» (в зависимости от восприятия зрителя).
![Суровый стиль, как философия Оттепели. Суровый стиль, как философия Оттепели.](/images/main/suroviy-stil-kak-filosofiya-ottepeli-6b418a.jpg?from=http://ic.pics.livejournal.com/zina_korzina/4290981/1139461/1139461_800.jpg)
- Братья Л.и П.Смолины «Зверобои».
Суровый стиль, вопреки внешней прямолинейности, оказался куда как более сложен, чем изощрённый сталинский Grand Maniere, ибо создавался в расчёте на интеллектуалов. А сталинское искусство было понятно любому и каждому. Как писал Владимир Паперный о сталинской эстетике: «...Не исключено, что это те самые формы, поразившие в детстве крестьян, заполнивших в 30-х годах Москву...» Изысканная понятность барской усадьбы, а-ля версальского парка, господских портретов. А после Сталина? Несмотря на склонность к брутальным формам и столь же неизящной тематике, во всём этом прослеживалась реабилитация «Бубнового валета», сезаннизма, фовизма, и прочих «-измов», отменённых за ненадобностью во времена имперской ампиро-барочности. Популярным сделалось и подражание западным корифеям, вроде Ренато Гуттузо и Рокуэлла Кента. Именно поэтому юные художники — дети Оттепели — часто встречали непонимание у пожилых искусствоведов-критиков. «Можно ли такими красками и подобными штрихами писать наш ликующий Братск и жизнеутверждающую Ангару?» - примерно в такой тональности вопрошали мэтры публицистики, которых фраппировали небрито-серые лица бетонщиков, путеукладчиков, лесорубов.
- Н.Андронов. «Плотогоны».
Нефтяники Каспия, которых без устали живописал Таир Салахов, плотогоны Николая Андронова и строители Братска - от Виктора Попкова — это как в той знаковой песне: «С нас почти исторический пишут портрет, / Только это, друзья, суета». Суета и помпа — раздражали; искалась неприкрашенная бытность. Суровый стиль заявил о себе на волне борьбы с украшательством и архитектурно-художественными излишествами. Это стало частью общей моды на мнимую, нарочитую простоту. Откуда-то вдруг явились циничные и ранимые аксёновские мальчики — с иронией, жёстким ритмом и ветром в головах, с каким-то маниакальным желанием «не говорить красиво». Интеллектуалы сталинской закваски вещали высоким штилем, будто бы ощущая генетическую связь с аристократией XIX столетия; новые же физики-лирики изъяснялись на странном языке, именуя своего любимого автора - «стариком Хэмом»; и чем сложнее считался предмет разговора, тем с большей простотой о нём полагалось «трепаться». Главным врагом объявили даже не мещанство (хотя, и его — тоже), а великолепие...
Идти в космическое грядущее, волоча за собой бархатные шлейфы Большого Стиля, оказалось попросту невозможно. Обращённая к застывшей Вечности (если следовать терминологии Владимира Паперного) художественность 1930-х — начала 1950-х годов уступала место подвижной, современной эстетике Оттепели. Таяние и ледоход, порывы холодного ветра, разрушение шаблонов. Отчётливое и яростное презрение к любой красивости, точнее — создание очередного канона. Расставание с лепниной — в том числе словесной. В кинофильме «Взрослые дети» (1961) молоденький архитектор с раздражением выдаёт, что ему чужд стариковский вкус: абажурчики с бахромой, танец падепатинер и особенно - вазы с русалками. Новая красота обязана быть не очевидной, минималистской и где-то даже примитивной. Долой вазу с русалками — на её место водружаем стеклянную банку — в ней цветы смотрятся свежо и нетривиально. Главное качество — это лёгкость на подъём и безразличие к уюту. Краткая прелесть цветка и — такая же недолговечная, будто бы случайная склянка.
- Т. Салахов «Гладиолусы».
Эра времянок и узкоколеек. Увидеть красоту заката в районе таёжных ЛЭП-ов. Парадность кажется уродливой — все ищут формулу простодушной, лапидарной гармонии. Эстетика должна быть честной, поэтому человек изображался, как есть — если работяга, то в непременно грязных ботинках и запылённом комбинезоне, с цигаркой в загрубелых пальцах. Пейзажные виды тоже не годятся для павильонных панно ВДНХ - на смену эстетизации или, как тогда говорили, лакировке пришло… нарочитое смакование трудностей. Возникла тема «романтики будней», семи ветров, жёсткости. Важная тема в любом искусстве — небо. У «суровых» мы почти не видим доброго солнца и ласкового бриза — только насупленный горизонт, затянутый снеговыми тучами или - сжигающее светило (в зените!), а на их фоне - мужчины в непрезентабельных спецовках и фемины с обветренными лицами. Тут снова мы наблюдаем отрицание сталинской модели, предполагавшей безоблачные небеса-обманки с дирижаблями, сияющие вершины, исключительную лазурь и плодородное тепло. Декоративная солнечность и, как выяснилось, никакой правды.
Оттепельные мальчики сказали: о чём вы? Покорение пространств — это грязь, копоть и мошкара, а после работы, если будут силы — танцы под 'C'est si bon' Ива Монтана. Тонкость (о, да, оксюморон) сурового стиля заключается в том, что подвижность, искренность, простота сопрягаются с отстранённостью и погружённостью в себя. Система - открыта, а каждый из её членов — вещь в себе. Все фигуранты — даже если они собраны в коллективное действо — сами собой. Они могут смотреть на зрителя, но при этом почти никогда не встречаются с ним глазами. Чаще всего взгляды — в сторону, вдаль, а если в небо, то без театрального оптимизма. Эпоха, благоволившая к мечтательности и прочим «яблоням на Марсе», отрицала патетику мечты. В сталинской модели было всё ровно наоборот - система закрыта, а каждый персонаж - на виду, в коллективном ритме, в едином порыве. И да - появился дождь в качестве романтического жизненного фона: в кино, в живописи, в поэзии. Дождь Оттепели тоже отрицал парадные солнца сталинских плафонов и панно.
- Братья Л.и П.Смолины «Полярники».
...Но у каждого времени - своя правда, ибо, как было сказано в одной культовой киноленте: «Правды вообще нет - есть только то, что в данный момент считается правдой».
|
</> |