Почему варочная панель слабо греет: 7 причин от неправильной посуды до поломки ТЭНа
30.11.2024 —
Продолжим разговор о Некрасове
Продолжим разговор о Пастернаке
tareeva — 11.12.2024
Хочу ответить читателю
mskolov на его комментарий:
«Немного с запозданием, но хотел бы поблагодарить за цикл постов о
Некрасове (в суете дней руки до классики не часто доходят, а в
формате поста самое то оказывается, чтобы ознакомиться). Горжусь,
что в наши дни у меня такие посты встречаются в ленте (я на Вас
подписан). Мне действительно очень интересен Ваш взгляд... В самом
деле, чувствуется связь времен. И в этом посте тоже, Энгелина
Борисовна!» Уважаемый mskolov, спасибо на добром слове, тем более,
я знаю, что мы с вами не единомышленники, помнится, вы убеждённый
сталинист. Тем более приятно, что вы оценили меня объективно.Дорогие читатели, мне было очень приятно узнать, что вы хорошо знаете и любите Бориса Пастернака. И продолжим разговор о нём.
Александр Архангельский написал такие строчки: «Всё изменяется под нашим Зодиаком, но Пастернак остался Пастернаком». Это очень точно сказано, и это отличает Пастернака от большинства его современников. Он не зависел от обстоятельств, совсем не зависел. Что бы ни происходило вокруг и как бы это происходившее ни касалось его лично, он оставался собой.
Читатели много интересного написали про Пастернака, но никто не написал о том, что жизнь разлучила его с горячо любимым отцом, и они оба страдали от этой разлуки. Отец Пастернака, художник Леонид Осипович Пастернак, после революции в 1921 году уехал из России. Всех, кто после революции уехал за рубеж, у нас в стране называли белоэмигрантами. Борис Леонидович был в Париже в 1935 году как участник Международного конгресса в защиту мира, но встретиться и общаться с белоэмигрантом он не мог себе позволить. Поэтому они с отцом шли рядом по улице, не отрываясь, смотрели друг на друга и при этом делали вид, что незнакомы, обменивались взглядами, но словом не обмолвились.
Поскольку вы, дорогие читатели, как выяснилось, знаете о жизни и творчестве Пастернака больше, чем я, то я поделюсь только личными впечатлениями. Так случилось, что я была знакома с Борисом Леонидовичем, благодаря моей подруге Эмме Файнштейн, я об этом уже рассказывала. С Эммой меня познакомил Саша Родин, вы его знаете, я о нём много писала. Эмма была в него влюблена и страдала от неразделённой любви. И Саша считал, что такой друг, как я, может её поддержать. Я с Сашей дружила с осени 1944 года до конца его дней. Мы вместе работали в армейской газете, и это он, демобилизовавшись, перетащил меня из Станислава в Москву. Я ему многим обязана, но лучшее, что он для меня сделал,- это знакомство с Эммой. Когда мы с ней познакомились, она училась на 4-м курсе Московской консерватории по классу фортепиано. Родом она была из Тбилиси и первые три курса консерватории окончила в Тбилиси. Её педагогом была Куфтина. Хотя Куфтина жила и работала в Тбилиси, она была педагогом, очень известным в стране. Эмма была её любимой ученицей, и она хотела, чтобы Эмма кончила не Тбилисскую консерваторию, а Московскую, считая, что это будет способствовать её дальнейшей карьере. Она дружила с Генрихом Густавовичем Нейгаузом, профессором Московской консерватории. Приезжая в Тбилиси, Генрих Густавович всегда приходил к Куфтиной. И она попросила Генриха Густавовича помочь Эмме перевестись в Московскую консерваторию. Она целое лето разучивала с Эммой сонату Рахманинова. Рахманинов – композитор для виртуозов, а эта соната была самым сложным его произведением, и её почти не исполняли. Осенью Эмму прослушали в Московской консерватории и приняли на 4 курс. Эмма рассказывала, что, бывало, когда она шла в консерватории по коридору, шедшие ей навстречу подталкивали друг друга, кивали на неё и говорили: «Вот она, вот она, соната Рахманинова». Она стала любимой ученицей Генриха Густавовича, а тот был близким другом Пастернака. Первые два года моей жизни в Москве я дружила с Эммой, и мы каждый вечер – действительно, каждый,- бывали в концерте, в большом или малом зале Консерватории, в Колонном зале Дома Союзов или в зале Чайковского. Концертных площадок тогда в Москве было немного. В оперный театр Эмма не ходила, она слушала оперу только в концертном исполнении. Если в антракте в фойе мы с ней встречали Нейгауза и Пастернака, то они здоровались с Эммой первыми и спрашивали, давно ли она получала весточку от Куфтиной и как та поживает.
Пастернак также часто бывал в Тбилиси. В Грузии его очень любили. Отчасти потому, что он много переводил грузинских поэтов, но не только поэтому. То, что в России он был поэтом опальным, способствовало симпатиям к нему в Грузии. В Грузии он каждый вечер встречался с читателями, и на этих встречах читатели во все карманы совали ему деньги, стараясь сделать это незаметно. Из Грузии в Москву он возвращался богатым.
Эмма дружила со Святославом Рихтером. Он тогда ещё не был известен, и Эмма называла его просто «Славик». Он только начинал концертировать, но знатоки его уже заметили и предрекали ему большое будущее. Как-то мы с Эммой были на концерте, где Славик играл Шуберта. Когда он кончил играть, Эмма сказала: «Бежим к Славику, ему нужно помочь хотя бы пот вытереть, ты видела, в каком он состоянии». Я сказала, что публика была в восторге, и найдутся желающие вытереть пот и без нас. Но Эмма сказала, что не может Славика бросить. Мы пошли в комнату за сценой, посреди комнаты стоял Святослав Рихтер, две нарядные дамы ходили вокруг него и кружевными платочками вытирали пот с его лица и шеи. А перед ним стоял Пастернак и объяснял ему, что он сделал. Пастернак говорил, что не любит и никогда не любил программной музыки. Он сказал: «Но то, что сделали вы… я буквально чувствовал, как мокрые ветки хлещут меня по лицу». Вы, конечно, понимаете, дорогие читатели, что исполнялся «Лесной царь». Ещё Пастернак сказал: «Вы как будто привели Шуберта, и он сидит на сцене. Он просто молча сидит на стуле. Но оттого, что он здесь, с нами, всё воспринимается иначе».
И давайте прочтём стихотворение. Вообще, говорить о стихах прозой – занятие неблагодарное.
Быть знаменитым некрасиво.
Не это подымает ввысь.
Не надо заводить архива,
Над рукописями трястись.
Цель творчества — самоотдача,
А не шумиха, не успех.
Позорно, ничего не знача,
Быть притчей на устах у всех.
Но надо жить без самозванства,
Так жить, чтобы в конце концов
Привлечь к себе любовь пространства,
Услышать будущего зов.
И надо оставлять пробелы
В судьбе, а не среди бумаг,
Места и главы жизни целой
Отчёркивая на полях.
И окунаться в неизвестность,
И прятать в ней свои шаги,
Как прячется в тумане местность,
Когда в ней не видать ни зги.
Другие по живому следу
Пройдут твой путь за пядью пядь,
Но пораженья от победы
Ты сам не должен отличать.
И должен ни единой долькой
Не отступаться от лица,
Но быть живым, живым и только,
Живым и только до конца.
Признаться, мне в этом стихотворении не совсем понятны слова «Но пораженья от победы ты сам не должен отличать». Меня удивляет глагол «должен» с частицей «не». Если бы Пастернак написал «Можешь не отличать», то всё было бы ясно. Удивляет категорическое «не должен».
Продолжение следует.
Сохранено
|
|
</> |
Оставить комментарий
Популярные посты:
Предыдущие записи блогера :
Архив записей в блогах:
а он козлился, что было глупо
Это тебе французы по секрету сказали? Или дуров на ушко нашептал во время близости?
Посмотреть обсуждение, содержащее этот комментарий
...
Неплохо начался декабрь. Давным давно писал, что человек я крайне, но по-дурацки везучий. Например, если я найду чемодан денег, то все деньги окажутся китайскими и с дырочкой. Выгреб на днях из карманов пальто мелочь, побренчал, пересчитал и ...
так что злая, нервная и вообще, это я на всякий случай...кто не спрятался я не виноват! Хотя даже не знаю, кто от кого прятаться должен...я очень сейчас слезливая, очень агрессивная, и целенаправленно делаю, то что хочу!.. могу общаться ...
Глава МЧС Владимир Пучков заявил сегодня о договорённости между его ведомством и РПЦ о сотрудничестве. Он объяснил это так: «Сегодня подписано соглашение, которое открывает новые горизонты дальнейшего взаимодействия по реализации задач, призванных помочь человеку в беде. Этим ...
