Позови меня в даль светлую (1977)

А помните, с чего начинается фильм «Позови меня в даль светлую»?

С крупного, во весь экран, титра: «Василий Шукшин». Потом уже – название, сценаристы, режиссеры числом двое, в алфавитном порядке: Герман Лавров и Станислав Любшин, взявшиеся за неподъемную задачу снять фильм своего друга уже после его смерти.
Они – оператор и актер, никогда ранее не бравшиеся за режиссуру – насколько я знаю, поделили задачу именно таким образом: кто по общему визуалу, кто по работе с актерами; уж как смогли, не судите строго. Строго судили на фестивале в Мангейме, и дали гран при (и фипресси еще до кучи). А зрители судят и по сей день, пишут: фильм чудо... насколько всё насыщено жизнью... ни одного фальшивого штриха... один из лучших фильмов за всю историю советского кино.
Ах нет, понятно, что, если бы Василий Макарович снимал сам – вышел бы, как всегда у него, кинематографический шедевр, с магией каждого кадра, рождающей это неуловимое качество «настоящего кино». Здесь общая ткань рыхловата, ритм провисает, композиция не всегда внятная и собственно «кина» не очень много… но каждая отдельная сцена безупречна, отыграна до донышка, доведена до содержательного предела, переливается оттенками, а оттенки эти - шукшинские. Не пропал даром первый титр.
И – что важно (и в чем заслуга в первую очередь самого Шукшина, которому принадлежит не только авторство рассказов, но замысел объединения их в одно кинематографическое целое) – истории эти увязаны удивительно органично, потому что всё завернуто вокруг одного: вокруг дали светлой. Такой абсолютно светский - советский — фильм, где нет ни слова о Боге, православии, церкви, духовности, духе, даже душа-то поминается только в контексте «не лежит», - а поди ж ты: всё о душах живых и неживых, всё об этой недостижимой дали - кто догадывается о ее существовании, на кого падает ее свет, кто в этом свете изначально стоит, а кто – материя темная и безблагодатная.
Светлая даль
В середине фильма находится его идейный центр: монолог деда Саввы (Иван Рыжов) о том, что дом – это место, где ты успел первый раз полюбить, а без этого уходить нельзя, связь разорвется. Эта троица – Витька (Владимир Науменко), Юрка, уехавший из дома, чтобы учиться на врача (Олег Новиков) и дед, который слов-то таких не знает и знать не желает, - обозначает диалектику дома и дали, родины и порыва в неизвестное, якоря и паруса.
Дед – фигура ключевая, объемная – вроде бы приземленный весь,
мракобес этакий:
- На телеге я поеду, так худо-бедно доеду, а ты навернесся со
своего ероплана – костей не соберут!
- Ты хоть одну [книгу] прочитал?
- А там читать-то нечего, вранье одно.
Витька в этот момент не выдерживает: «Во дает!». Он, сын безмужней Груши (Лидия Федосеева-Шукшина) сейчас как раз в таком возрасте - всё примечает, всякое лыко у него уклаывается в строку, и пусть он не понимает еще, что обскурантизм деда не от невежества и тупости, а от горькой обиды на то, что дети разъехались по свету «маяться», - все равно он видит, как не отпускает деда история про академика Павлова. И когда дед пускается в свой ключевой монолог, у пацанов, которые его слушают, иконописные лица, и на них словно бы лежит отсвет той самой дали в пересечении со светом из окна родного дома.
Хмурый и непроницаемый Витька совершенно не похож на открытых, обаятельных, артистичных киношных детей. Лучащийся симпатяга угробил бы всю концепцию. Витька — обычный узнаваемый пацан, живущий нелегкую свою жизнь с матерью-одиночкой, и главное в нем – эта настороженная наблюдательность, восприимчивость живой души. Вот он нырнул с рогаткой за подоконник, успев сообщить матери, что делает, конечно же, уроки, а вот наблюдает соседей.
- Какую сорочку приготовить, белую или голубую? Я думаю, голубенькую!.. Запонки с серебрушками или с янтарями? Галстук гладить или нет? А какой, красный?
Смешные они, недалекие. А ведь и это тоже – любовь, и тоже – свет, пусть совсем ближний, как от керосиновой лампы; пацан смотрит, оценивает: какие бывают люди, какая бывает жизнь. А оно всё такое... не очень возвышенное, и разговор между матерью и ее братом про возможность нового ее замужества возникает не откуда-нибудь, а из темы свиней.
- Свиней-то? Держат! Чего ж не держать, если мужик в доме?
И брат героини (Михаил Ульянов) прост вроде бы как пень, а тоже душа живая, выходит за свои пределы - то ему в голову стукнет Чичиков на бричке, то бескрайняя жалость – «Что мне с вами делать? Главна-штука, помочь хочется, и не знаешь, как!»
И сама Груша такая – смешливая, добрая, плохо владеющая культурными штампами, зато с неожиданно тонким тактом остро переживающая всякую неуместность и глупость, поразительно красивая, когда у изразцовой печки поет про тонкую рябину, без уныния тянущая свою тяжелую жизнь.
И все они – не ангелы, уж такие не ангелы! Все смешные, все так или иначе немного нелепые, потому что все живые, и любовь и жизнь у них живая, то есть дурацкая – уходить-оставаться, любить-бросать, искать-терять-находить.
А ну как... не найти? А ну как попадется такой... Владимир Николаевич (Станислав Любшин)... что собственное имя забудешь от растерянности, стыда и ощущения несуразности происходящего.
- Груша – это Аграфена?
- Это… аааа… — Брат подсказывает. — А! Агриппина.
И зачем-то вспомнят наперебой с братом, что у них в деревне был некий Евлампий. И цепляются за этого Евлампия, встревоженные вторжением инородного тела, еще не зная, что оно – без души: черная дыра, небытие, и несет только безрадостность и тоску.
Черная тень
Вот он идет, нелепый, слегка скособоченный, весь неудалой, весь мимо, полностью лишенный обаяния, окруженный сплошной аурой духоты, липкой тоски, посредственности, чучельности: от него как будто с экрана несет одеколоном «Шипр», заметили на ютубе. У него даже внешность не совсем человеческая – Любшин беспощаден к своему герою и окарикатурил себя, превратил в летучую мышь, в паука. Я допускаю, что в постановке самого Шукшина «тоскливый дятел» мог бы вызвать сочувствие или хотя бы жалость, но у Любшина/Лаврова это нежить, человекоподобное существо: без корней, мамы-папы, хоть какого Евлампия и души, зато с вечными историями о том, кто и как его обидел и не признал, кого он «всех презирает до одного», как его «все боятся в районе», и с этим лютым вакуумом, который он предлагал Витьке заполнить игрой в шахматы. Вот в шахматы он да, умеет, и в бухгалтерию еще.
Все его слова либо воспроизводят кем-то выдуманные формулы и тогда звучат невпопад или искусственно (Я детей люблю. Дети есть дети. // Пойду сейчас, включу телевизор. Постановку какую-нибудь посмотрю. // Я ведь раньше-то злоупотреблял), либо уж говорятся от себя, и тогда гротескно чудовищны. В обоих случаях — не по-людски.
Что-то в нем, единственном, есть нешукшинское… чье же? Да сологубовское же, здесь это прямой наследник Передонова, который со скрипом выталкивает из себя тяжелые мертвые слова. Витька, проницательный наблюдатель, метко обозвавший ненавистного «дядю Володю» гусем хрустальным, это четко ловит, передразнивает: «Сегодня, кажется, похолодало. Лист пожелтел».
- Стремиться надо, Виктор! – и Груша подхватывает: уж и то говорю, стремись, витька, стремись! – и с ее уст эта глупость слетает так легко, невинно и неуместно, что сразу обнаруживает всю свою пошлость.
- Литературу надо назубок знать! Вот смотри, я сейчас скажу: е
два е четыре, как сказал гроссмейстер. А ты даже не знаешь, где это
записано. А надо знать-то!
- А…зачем говорят е два е четыре?
- Шутят.
Чужие слова умирают и опошляются, какими бы они ни были при рождении, а уж шутки тем более.
- А говоришь – генерал.
- Я Чехова имею в виду. Я шучу так. И ты тоже пошути. Состри
чего-нибудь. Алкоголиков покритикуй, например.
У нее изразцовая печка, буфет и занавесочки, попытка уюта - у него, конечно же, торшер и полочка с полутора книгами и непременной керамической вазочкой. У него не может быть ни дома, ни странствия – только омут, только трясина – ни родителей, ни друзей, ни любимых; вроде двое детей, но ничего про них и бывшую жену, кроме самое мелочного, гадкого - переписал на себя очередь за холодильником после развода, вот и всё, вот и всё.
- Это даже суметь надо – так опротиветь за короткий срок, - говорит брат Николай, а как иначе-то? Упырь в своем черном костюме как будто поглощает свет, и яснее становится контраст с живыми. А он, в своей несовместимости с жизнью, в какой-то момент теряет способность притворяться, имитировать, не удерживается щупальцами на общепринятых банальностях и, как в ресторанной сцене, неудержимо соскальзывает в свой ад.
Там, в ресторане, люди тоже в общем - рожи как рожи, но хоть похожи на людей, типажные (все актеры шукшинские, узнаваемые!), каждая реплика в роскошно оркестрованной полифонии – отдельный вставной номер, по повороту головы, по интонации можно уловить характер, образование, среду, социальный статус, роль в коллективе, кто кому кто и что… а этот и тут чужой («Между прочим, его никто не приглашал»), только и осталось ему, что ждать подвоха — А?! что?!..- и, дождавшись наконец, с упоением выловив повод, накинуться на всех жалко и бессильно:
- Трепачи, крохоборы, собрались тут, мещане жалкие!
И в этот момент, парадоксально, он разоблачает себя окончательно, но становится на миг чуть симпатичнее, как будто человеческое что-то в нем померещилось, проблеснуло! Но нет же, не человеческое, хотя и отдаленно похожее — просто алкогольное, вот и вырвалось неизбежно и невольно. Зато когда такие порождения нежити, имитации человеков окончательно научатся лучше мимикрировать, начнется совсем, совсем другая эпоха, где ни о каких светлых далях речь вообще уже не пойдет.
Замыкая круг, размыкая круг
А пока нет, пока всё вернулось в исходную точку — сватовство разладилось, сын вернулся домой, ничего не произошло, ровным счетом ничего, все остались при своих, на качелях своего бестолкового, ненадежного, разбалансированного счастья, с непоследовательными поисками, потерями и обретениями, неоправданными разлуками и непостижимыми возвращениями, в живую жизнь, где бодрый Савва весело сколачивает собственный гроб:
- Что я, не знаю, какой мне гроб сделают, Тяп-ляп и готово. Лежи потом в хреновом гробу. На кой это мне надо. Там сук, там трещина. Я сам всё сделаю. По-людски сделаю.
Потому что он определяет свой будущий уход не как смерть, а - «жизнь окружаем с разных сторон», во как! С противоположной же, начальной стороны жизни Витька играет на аккордеоне на фоне всё той же печки, исходной точки в его грядущем движении к светлой дали в соответствии с диалектикой мудреца Саввы, который подводит итог последней репликой:
- Не пропадем.
***
Другие посты из цикла «Фильмы с участием Станислава
Любшина»:
Пять вечеров
Щит и меч
Красная площадь
Пристань на том берегу
Тема
Сегодня увольнения не будет