Невольник чести

sherlock_series — 25.09.2012 Есть такой писатель английский, Джулиан Барнс. Какие он книжки написал - не знаю, а щас актуально, что он знаток "Конца парада".
Представьте, Барнс прочитал все 4 тома спойлеров! и запомнил, и обдумал, и изложил свои рассуждения в статье, которая вышла в газете "Гардиан" вот прямо в день премьеры сериала: ниже и под катом - несколько фрагментов (выделены курсивом). Барнс наверно тогда ещё не видел экранизацию, так что взгляд у него незамутнённый, пристальный.

Писатель Барнс зрит в корень:
Parade's End's protagonist, Christopher Tietjens, is a version of the Anglican saint.
Saint можно перевести и как "святой", и как "праведник", и как "блаженный". И как "святоша" тоже, кстати.

После сериала с Камбербэтчем у меня рука не подымается напечатать что-либо иное, чем "праведник". Итак:

Главный герой "Конца парада", Кристофер Тидженс - это версия англиканского праведника.

Автор романа сравнивал себя на закате жизни - и Барнс повторяет сравнение, для Тидженса - вот с этой птицей:

Pinguinus impennis, полярная бескрылая гагарка. Этот крупный чёрно-белый долбоклюв-пешеход был начисто истреблён ещё в позапрошлом веке.

Кристофер Тидженс родом из северного Йоркшира, его предки прибыли в Англию с Вильгельмом III (Голландцем). [1688 г.] Он считает, что в английской истории был только один удовлетворительный век - XVII. Он - "тори вымершей породы" и все его убеждения устарели еще в XVIII веке.

Он не читает поэтов кроме Байрона, полагает, что последним писателем, который умел писать, был Гилберт Уайт из Селборна [1720—1793] и из романов, написанных после XVIII века, одобряет только один, но прочесть его мы не сможем, ибо он написан одним из персонажей "Конца парада" [матерью Валентины] .
В Тидженсе есть жилка романтического феодализма - ностальгия по эпохе права и долга и устойчивого порядка вещей.



"Я сторонник единобрачия и целомудрия", - заявляет он, - "и это не обсуждается".


(справа - Тидженс, слева - св.Себастьян; крупнее - здесь)

 

Кристофер обладает высочайшим интеллектом и энциклопедической памятью. Эти качества представляли ценность лишь в департаменте статистики, где он служил во благо Англии - но не собрали ему благ в мире земном.

В этом мире на интеллект смотрят подозрительно, целомудрие считают причудой, добродетель - высокомерием, а праведность - открытой провокацией.

Весьма смелое решение - написать большой роман о человеке, который не нравится почти никому из окружающих, но одна-единственная в него влюблена.

Тидженс необщителен, его чувства бессловесны - вплоть до немоты: когда его жена Сильвия, сбежавшая 4 месяца назад, просит принять её обратно, он "похоже, ничего не почувствовал по этому поводу". У него "не было эмоциональной реакции", он "произнёс не более двадцати слов об этом деле". Позже он скажет, что "чудовищно невыразителен".



Мужчины выжимают из него идеи и деньги, женщины, в общем, находят его отталкивающим - "его внешность и его молчание внушали им тревогу".

Его жене всегда кажется, что он составлен из мешков с картошкой. Даже Валентина Ванноп, насмешливая суфражистка, которая впоследствии и приведет этого англиканского праведника к своего рода спасению, сперва увидела "противного психа" с глазами, которые он с ненавистью "выпучил на нее как омар" и приняла его за ещё одного "толстого идиота-гольфиста". И всё же, при всей внешней нелепости, есть у Кристофера Тидженса одно качество, в котором ему не откажешь: он умеет обращаться с лошадьми. Йе-Йе! извините

 


Неудивительно, что его понимание любви и секса отличается от общепринятого.
"Соблазнить молодую девушку ради того, чтоб получить возможность завершить беседу с ней" - вот идея, отражающая его подход наиболее точно.
Прямая противоположность стандартной мужской тактике: уболтать, чтоб получить доступ к телу, ну а потом и разговаривать уже не о чем.
(Сам Форд сформулировал своё кредо более обтекаемо: "вы женитесь для того, чтоб продолжать разговаривать").



В представлении Тидженса, сокровенное общение - вот что приводит, в конце концов, к соприкосновению душ,
а это, в сущности, и есть любовь.

♥ Примечание.
Хочется подпереть этот пассаж Барнса чудесной цитатой, на которую указала wutheringkites:
"Because she was the only soul in the world with whom he could talk...They had the same sort of good, bread-and-butter brains; without much of the romantic.
In this case it was she who was his Nearest and Dearest." (A Man Could Stand Up).

"Ведь она была единственной душой на свете, с кем он мог поговорить!... У обоих был добротный, как хлеб насущный, ум - прозаичный, без излишнего романтизма.
Вот почему она была его Ближайшая и Дражайшая." ♥




 

Барнс переключается на Сильвию: описывает, как она вдохновенно мучила своего супруга и свирепо, с ювелирной точностью, била в самые уязвимые точки. Раскрывая её омерзительное нутро, он задаётся вопросом: за что?

Частично - из-за праведности Кристофера: чем дольше он терпит молча и страдает не жалуясь, тем больше её это раздражает. Её злит, когда он старается встать на её точку зрения. Самое несносное для такого психотипа: когда его раскусили - и простили. Это бесит. И Сильвия вновь и вновь мстит своему нескладному мужу - за каждое прощение.
Она ненавидит его - за джентльменство и учтивость, за пассивность, за "помпезную самодостаточность", за "блеск" и "аморальность" суждений этого выдающегося ума.

Ей скучны любовники, - объясняет Барнс, - и в этом тоже виноват муж.

Ключ к пониманию Сильвии мы получаем в те редкие моменты, когда Форд, глубокий психолог, показывает её не только как одержимую местью фурию.
Тидженс и его "аморальные" принципы приводят её в исступление, и всё же он - единственный по-настоящему зрелый мужчина, с которым она была; единственный, чьи слова способны поддержать её. "После него все другие мужчины кажутся недорослями". Он испортил для неё всех остальных мужчин - и должен быть за это наказан.

В центре Франции, посреди войны, когда ядовитые речи старой герцогини чуть не сорвали свадьбу, только Тидженс сумел её утихомирить - разумно, практично, на "отвратительно" старомодном французском. Сильвия смотрела и "её сердце разрывалось оттого, что Кристофер поступил безупречно-правильно". На два с половиной тома позже - когда Кристофер уже с Валентиной Ванноп - и Сильвия испила до дна чашу своих терзаний, она мечтает, стоя перед любовницей своего мужа: "А вдруг он войдёт случайно, в задумчивости, и вот его лицо, крупное, тяжёлое - о, милое - каменное лицо". Это "о, милое" говорит обо всём. Насколько вообще Сильвия может любить - она любит Тидженса, и её гнев - это проявление сексуального влечения. Она по-прежнему жаждет его, она всё ещё хочет мучить его и пленять. Но англиканский праведник принял её в семью после измены с условием: спать порознь - и пытка вернулась.

И ведь там, в "Конце парада", все такие... неоднозначные, томящиеся и мятущиеся, - замечает Барнс. Одна вроде нормальная уравновешенная тётка - любовница брата, но когда выясняется, что за 13 лет сожительства не удосужилась узнать ни где он работает, ни где живёт, и даже фамилией его не интересовалась - закрадываются сомнения :-/

 

Действие 2-го и 3-го тома разворачивается на Западном фронте. Обычно романисты противопоставляют безумию войны исцеление любовью и умиротворение сексом - Форд знает больше и смотрит глубже. Война и сексуальная страсть - заодно: это две половины тисков, в которые зажата личность.
"Конец парада", хоть и неочевидно, насыщен сексом: им пропитаны воспоминания, надежды и слухи.
Эмоциональный и сексуальный водоворот, в который закручены судьбы Сильвии, Кристофера и Валентины - в центре романа. Но и судьбы, проходящие по периферии повествования, изломаны сексом.

Тут Барнс бегло перечисляет второ- и третьестепенных персонажей, настрадавшихся, а то и погибших из-за любви и секса: страшное это дело, оказывается, до добра не доводит :(

Циничный взгляд Сильвии на военных: "Вы отправились на войну, потому что вам хочется изнасиловать несметное количество женщин". Она воспринимает войну как санкционированную оргию, где правят колдовской бал алчность, пьянство и похоть.



Но никому в романе секс и сексуальная страсть не даются легко и просто. Секс почти всегда разрушителен и катастрофичен.

Барнс согласен с Грэмом Грином: "Конец парада" едва ли не единственный английский роман, где сексуальная жизнь описана по-взрослому. Это как английский ответ Флоберу - и тематикой, и техникой письма: погружение в глубины человеческой психики, взгляд изнутри. И если Флобер использовал такой приём скупо: абзацем, фразой, единственным словом - то Форд развил его и взял за основу. Повествование представляет собой почти целиком - поток сознания; сюжет отражён в умах героев, в их ожиданиях, иллюзиях, надеждах, разочарованиях и самооправданиях. Получилось впечатляюще. Мало кому из литераторов удавалось с такой убедительностью транслировать, например, затмение и исступлённые вспышки повреждённого мозга: угасающего, сползающего к краю тьмы, и отчаянно сопротивляющегося, цепляющегося за край (Тидженс после контузии).

И хотя слово "подсознание" не прозвучит ни разу, а имя Фрейда лишь однажды (из уст Сильвии), фрейдистские мотивы представлены: ненавязчиво, по-английски - поскольку это очень английский роман. Форд ныряет то в сознание, то в подсознание героев, поворачивая события то одной, то другой гранью: от реальности - к впечатлению, от факта - к воспоминанию.
Сюжетные линии, увиденные глазами разных людей, движутся рывками, кругами, по спирали, отбрасываются назад, скрещиваются и переплетаются. То есть рассказ повторяет траекторию ума: он зачастую так же заходит с разных сторон, петляет, сбивается с толку, блуждает во тьме и топчется на месте. Роман непрост, ох не прост, надо признать.



Самый острый камень преткновения - заключительный, 4-й том "Last Post". В котором Кристофер обретает избавление на идиллически-солнечной ферме в провинции. При подготовке издания в 60-е годы его вообще выбросили из тетралогии, превратив её в трилогию. Потому что 4-й том был, по мнению критиков, "катастрофически неудачен" и помешал роману занять достойное место на литературном олимпе. "Сентиментальностью" он якобы нивелировал амбивалентность, которую они так высоко оценили в первых частях романа.

Полвека спустя с этим трудно согласиться.
Четырёхчастная структура романа стройна и логична: первая часть - предвоенная, две средних - война, завершающая - послевоенная.
Но роман мог бы завершиться и третьим томом - и даже в этом случае читатель не был бы разочарован финалом: в неразберихе празднования, посреди суеты и тревог Тидженс и Валентина танцуют, они наконец-то вместе - на пороге нового, неведомого мирного времени. Последняя строка 3-го тома - бесподобная фордовская фигура умолчания:

"Она направлялась..."

На этом все могло бы и закончиться. Мы могли бы представить себе, что они с Тидженсом в начале пути - и это была бы, без сомнения, та жизнь, о которой они мечтали вместе и по отдельности, - жизнь, полная разговоров, и ещё и ещё разговоров, и бесконечного общения - побег от прошлого, от войны, от безумия, от Сильвии. Вот что хочется видеть за последнй строкой романа.

Но Форд написал вовсе не "идиллически-солнечное" и "сентиментальное" продолжение, как полагали критики.

Праведник Кристофер по-прежнему поругаем грешным миром.
Они с Валентиной (а также его парализованный и онемевший брат со своею теперь уже женой) перебиваются случайными заработками, ходят в обносках, и Валентина при всей её неприхотливости тяжело переживает это. Валентина боится потерять Кристофера, тревога не спадает, безумие по-прежнему нависает над ними, Сильвия, как орлан, нарезает круги над их якобы "идиллическим побегом" и замышляет реванш в отместку не только удалившемуся мужу, но и его беременной любовнице и обездвиженному брату.

Весь 4-й том Тидженс присутствует лишь в мыслях своих близких, но сам он появляется за две страницы до финала.

Удручённый, он вернулся после безуспешной попытки спасти заповедное дерево Гроби. Ну и где тут идиллия с Валентиной? Идилличен лишь дом на четыре стороны света да ухоженный садик с деревьями и живой изгородью. Конечно, обстановка идиллическая - но любая романтика исходит от природы, не от человека.

Где эти разговоры, бесконечное общение? - ни в Last Post, ни здесь нет признаков, что оно продолжается. Пусть Сильвия сходит с ума от ревности к тому, что любовники обрели "покой", но сторонний наблюдатель этого почти не видит - и вероятно, это всего лишь её фантазия.

Нет, вы подумайте, до чего ж этот Дж. Барнс злой! После сияющего финала стоппардовской экранизации невозможно поверить в такую серую прозу жизни. Ну подумаешь, не показаны разговоры. Так сам же пишет: Кристофер пришёл за две страницы до финала, усталый и, такая уж у него судьбина, измученный. Не до разговоров ему пока: просто не успел он поговорить - как роман и кончился!
Но Барнс угрюмо нагнетает:

Давайте рассмотрим единственную сцену, где Тидженс и Валентина вместе - на последних двух страницах. Он вернулся из Йоркшира, неся обрубок дерева (оно "душистое" - наверно, заповедный кедр из Гроби.) Вместо приветствия Валентина укоряет его за то, что он неумелый антиквар: по оплошности отдал другому торговцу антиквариатом кувшин вместе с забытыми там цветными гравюрами. "Как ты мог, как ты мог? На что мы будем кормить и одевать ребёнка, если ты так поступаешь? Иди и принеси обратно". Марк (речь к нему уже вернулась) говорит: "бедняга чертовски измотан" - но это не помогло, и вот:

Грузно, как печальный бульдог, Кристофер направился к воротам. Когда он пошёл по зелёной тропинке за изгородью, Валентина зарыдала: "Как жить? Как нам жить дальше?"

Это и есть идиллическое избавление? Это более чем намёк: неуклюжая праведность Тидженса побуждает Валентину бранить его. Может быть, силуэт орлана-Сильвии и пропал с небосвода (хотя она столь непостоянна - и как знать, перемирие - временное?), но Форд позволяет нам сделать следующее предположение. Точно так же, как мнительный человек всегда сумеет, сбросив с плеч одни тревоги, тут же взвалить новые - так и англиканский праведник, избавившись от одного гонителя, возможно, обретёт нового мучителя - в весьма нежданном обличье. Англиканских праведников всегда изводили до полного истребления, как и бескрылых гагарок.

†

Оригинал стратьи
Спасибо за помощь в переводе гугльтранслейтеру и olga_lifeline

 

♥ ♥ ♥

Вы как хотите, а я больше верю Бенедикту. Он утверждает: "Если б я прожил жизнь, руководствуясь жизненными принципами Кристофера Тидженса - хотя бы наполовину...



... я бы умер счастливым".

Ему-то лучше знать, он Тидженсом был!
А поскольку Кристофер Тидженс обладал своими духовными дарами целиком и полностью - он, без сомнений, умер счастливым человеком.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив