эстет

"29 июля 1918.

Утро. Чудесный жаркий день, а я болен.

Мне не жаль Николая 2-го, я когда-то слишком ненавидел его чтобы перейти к иному чувству. Бездарный и бессильный, очень мало преступный, злой неудачник — он заслужил свою судьбу. Но расстрел его — безобразен, невыносим для ума и человеческого сознания, как воплощение глупости, безобразия и жалкой низости. Все в мире подчиняется закону формы, и невозможно, чтобы последний «из Комнинов», или Бурбонов, Стюартов, Романовых кончил свои дни тем, что его забодала корова или за углом «расстрелял» пьяный хулиган, сам достойный виселицы и презрения. Голова Крестителя на золотом блюде — это трагедия, но та же голова на разбитой тарелке, рядом с огрызком огурца и хвостом селедки — сущий вздор. Или... это начало новой трагедии? Трагедия руссика, как холера азиатика? Или и бодливая корова должна занять свое место в судьбах русского народа?

Я видел Николая много раз, иногда близко. Помню похороны Александра [III], коронацию; помню чудесные шхеры в Питкопасе и тщательно охраняемый, возбуждающий зависть «Штандарт», мимо которого бочком пробирался я на «Далеком». Последний раз я внимательно и долго рассматривал Николая в Государственной Думе, в это знаменитое посещение: он стоял неподвижно и тупо и тыльной стороной руки расправлял усы, пока депутаты истово орали «Боже, царя храни». (Кстати: я всего два раза был в Думе: тогда и 1-го марта, в день революции).

И вот этот Николай, Император, «Боже, царя храни» и прочее — расстрелян «по постановлению». Как это произошло? С огромным интересом я все эти дни стараюсь представить себе обстановку, лицо, душу, подробности. И все выходит селедочный хвост. Вероятно, где-нибудь на заднем дворе, около нужника, и расстреливали какие-то рожи, и было пусто, темно и скучно такой адской скукой, какою скучают в аду. Были ли хоть зрители? Это облегчает актеру его скверную роль, есть хоть дурацкая надежда на сочувствие и дурацкое утешение. Или привели одного и одного пристрелили? Так в 1906 г. в пожарных сараях, при свете одного фонаря, поспешно и глухо вешали революционеров.

Но там все-таки был палач, а палач — форма: пока его отыщут, напоят, купят; нельзя же просто послать дворника с ножом — прирежь! А тут сам себе подошва. Необразованные люди, неучи, не понимают, что для казни (а казни императора особенно) нужна же хоть какая-нибудь обстановка!

Вероятно, он был очень бледен и оттого казался совсем рыжим; и до последней минуты разглаживал усы. Его проборчик, его портретно-медально-монетное лицо. Куда попали пули? Как он лежал потом? Кто взял себе его сапоги? — хорошие сапожки..."

писатель Леонид Андреев