Для чего мы его сохраняем

На мой взгляд, здоровое любопытство к языку родителей важнее безупречного владения оным, тем более что родители сами неизбежно теряют его в отрыве от среды, хотя темп износа, вероятно, коррелирует не только с давностью отрыва, но и с возрастом на момент оного (или последнего, поскольку оный уже был?). Вот и мне словарь подсказывает, что depreciation rate следует переводить как норма амортизации, а кроме того, я уже точно не уверена, следует ли интерпретировать оный как celui-ci или же как celui-là. Так или иначе, в нашей семье ставка делается на удовольствие, на эстетическое наслаждение. Русский язык у нас – домашний, во всех смыслах: язык фильмов, книг, бардовских песен и рок-баллад.
Все русские школы, которые мне приходилось наблюдать в Торонто, можно условно разделить на «советские» и «интеллигентские». В «советских» разбор предложений и подготовка диктантов сопровождается чтением детских графоманов и утренниками в пионерском стиле, а учебные пособия там бытуют времен очаковских (до чего же двусмысленной стала в последнее время русская классика). В «интеллигентских» читают Булгакова, ставят Шварца, учебники заказывают те, что ценятся в 57-ой и 67-ой школах, но в той же мере, что и в «советских», увлекаются разбором предложений и формальной школьной грамматикой, хотя ни учиться, ни работать по-русски детям, скорее всего, не придется, только вести приятную беседу.
Между тем, у эмигрантов есть редкий шанс преподнести детям русским язык как язык чистого искусства, свободный от школьной обязаловки и формальной теории, на котором можно читать, смотреть, обсуждать, только то, что нравится. Возможно, впрочем, что бывают русские школы, где во главе угла именно практическая грамматика, употребление языка, контекст, а нам такие просто не попадались. Кроме того, во многих знакомых семьях дети посещали русские школы, и надо признать, что результат – благодаря ли, вопреки ли этому фактору, или независимо от него – хороший, но мы ведь не утверждаем, что наш путь единственно правильный.
Если же отвлечься от воспитания детей, то какие цели преследуем мы сами, поддерживая в эмиграции родной язык? Мы сохраняем вместе с ним богатейший культурный пласт, в котором варились до отъезда, воспоминания о детстве и о той эпохе, из которой уехали. Мы трепетно оберегаем его от путинизмов и вульгаризмов последнего времени, изобилия уменьшительных и англицизмов, которые в речи носителей, не покидавших языковой среды, встречаются порой чаще, чем в речи тех, кто по-русски говорит только дома. И пусть мы теперь владеем родным языком хуже, чем друзья, которые никуда не уезжали и чей язык все эти годы ежедневно совершенствуется, зато мы далеко впереди врагов, чей язык непрестанно упрощается и деградирует. И не стоит ли нам последовать примеру Бен-Йегуды, развивая свой язык в изгнании, адаптируя к окружающей реальности, изобретая новые слова, которые естественно бы в него вписались, находя аналоги для повседневных предметов и явлений, чтобы он жил на новом месте долго и счастливо и достался нашим правнукам не архаичным, а вполне приспособленным для жизни – домашней, той, которая для чистого удовольствия.
|
</> |