Без названия

chukcheev — 27.11.2023 Лауреат
Московского кинофестиваля 1975 фильм Анджея Вайды «Земля обетованная», представляющий собой экранизацию одноимённого романа, смотрится сейчас, спустя почти полвека, двояко.
Во-первых, захватывает эпический размах, когда буквально на твоих глазах разворачивается панорама самого дикого капитализма в его центральноевропейском изводе, со всеми его противоречиями между богатством и бедностью, между эксплуататорами и эксплуатируемыми, между буржуазией и пролетариатом в городе Лодзи, «привисленском Манчестере» 1880-х.
Сергей Эйзенштейн был бы доволен таким масштабом и такой наглядностью, потому совершенно неудивительно, что фестивальное жюри оценило следование Вайды традициям великого революционного кинематографа 1920-х.
Во-вторых… Во-вторых, к огромному сожалению, режиссёр и автор сценария не ограничился демонстрацией социальной механики в тогдашнем Царстве Польском и был вынужден рассказывать историю трёх друзей – поляка, немца и еврея, которые решились бросить вызов судьбе и заделаться фабрикантами.
С этим у Вайды возникли существенные проблемы, вызванные тем, что жанр «история успеха» имеет свои ограничения и весьма чувствителен к темпу повествования. Поясню на конкретном примере.
В течение первых пяти минут экранного времени мы узнаём, что молодые люди Кароль, Макс и Мориц вознамерились построить в родном городе текстильную фабрику. У них – амбициозных, самоуверенных, энергичных – нет на это средств, но зато есть громкое имя у поляка, отец-фабрикант у немца и обширные связи у еврея.
В течение тех же пяти экранных минут они покупают землю, бурно празднуют это событие и… И дальше, согласно канону, должен идти рассказ о том, с какими трудностями и препятствиями они эту фабрику строят, как дорого им это обходится, на какие ухищрения им придётся пойти.
Но, вместо этого, полтора экранных часа Вайда показывает – со всевозможными отклонениями в сторону, как они лишь собираются приступить к постройке, как их мучают сомнения, как их пытаются отговорить, то соблазняя деньгами, то пугая грядущим разорением.
Попутно Вайда весьма подробно живописует нравы лодзинского предпринимательского и управленческого класса, который мало того открыто склоняет к прелюбодеянию молоденьких работниц, так ещё и устраивает оргии – дико откровенные для середины 1970-х, но выглядящие сегодня как молодёжная вечеринка.
Наконец, после полутора часов заминок, сюжет всё-таки выбирается на столбовую дорогу, вследствие чего возникает тот самый фундаментальный конфликт, ради которого и задумывался роман, а потом и фильм.
Поляк Кароль Боровецкий – душа союза трёх – приступает-таки к постройке фабрики, но скоро выясняется, что средства заканчиваются. Где взять недостающее? Можно пойти к миллионеру Мюллеру и занять, но Мюллер недвусмысленно ставит условие: женитьба на его дочери Маде.
Но у Кароля уже есть невеста – прекрасная польская девушка Анка, которая воспитывалась в доме его отца, старого шляхтича Боровецкого. Кароль отвергает это предложение – презрительно и свысока.
По счастью, на этот раз Боровецкому-младшему удаётся выкрутиться, фабрика достроена. Он торжественно празднует её открытие, но конкуренты не дремлют. Еврей Цукор, с женой которого и Боровецкого был страстный и полезный роман, из мести за поруганную честь, приказывает поджечь только что открывшееся предприятие.
Кароль разорён, ему не остаётся ничего, кроме как идти на поклон к Мюллеру, предав Анку и продав себя в золотое рабство недалёкой Маде, которая безумно влюблена в своего будущего супруга.
На этом история о борьбе между чувством и долгом, собственно, завершается, занимая, если вычесть интермедию, примерно час экранного времени. Но этого Вайде кажется мало, и потому он снабжает и без того затянувшуюся картину пафосным эпилогом.
Проходит несколько лет. Кароль – влиятельный член городского нобилитета – переживает непростое время: на его фабрике забастовка. Чтобы избежать дальнейших убытков, нужно принять срочное решение – покончить с волнениями и запустить работу, применив вооружённую силу. И Кароль отдаёт приказ стрелять по своим рабочим.
Формально этот эпилог должен свидетельствовать о полном моральном крахе главного героя, который, в погоне за богатством и успехом, проиграл – потому что не мог не проиграть, ибо зло должно быть наказано и т.п.
Однако, поскольку архитектоника истории была нарушена, этот посыл бьёт мимо и выглядит как вставной номер, который необходим для прохождения цензурных рогаток: «Вы ведь не любуетесь этим ваши Каролем?» – «Нет, нет, мы его категорически осуждаем!»
Такой финал мог бы сработать лишь в том случае, если бы повествование шло совершенно в ином ключе. Примерно таком. Молодой идеалист Кароль намерен построить самую лучшую фабрику не только в Лодзи или Царстве Польском, но и во всём мире – чтобы она была современной, чистой, безопасной, передовой, чтобы рабочие шли в свои цеха с радостью, чтобы между ними и дирекцией не было вражды – словом, подлинной «Землёй обетованной», вынесенной в заглавие.
Но по мере того, как строительство двигается, молодой идеалист сталкивается с суровым миром подрядчиков, банкиров, посредников, перекупщиков, теряя не только свои средства, но и веру в человечество, превращаясь в такое же чудовище, как все эти Мюллеры и Цукоры.
И юноша, который в начале картины видел себя по меньшей мере новым Христом, пришедшим в текстильную отрасль не зарабатывать деньги и влияние, но утешать и умирять, в финале полностью переходит на тёмную сторону, проливая кровь тех самых рабочих, которых он мечтал облагодетельствовать.
Но наш Кароль Боровецкий отнюдь не такой наивный Сальватор из Лодзи. Это жёсткий, циничный, безжалостный маниак, одержимый только одной страстью – фабрикантством. Для него люди, по выражению Груздева, мусор, к тем же рабочим он относится хуже, чем к машинам, и потому моральные страдания в эпилоге для человека, привыкшего наблюдать аварии на производстве с увечьями и смертельным исходом, выглядят фальшиво.
Подлинный Кароль ни секунды бы не задумался стрелять или не стрелять, если бы хоть что-то угрожало его фабрике и его положению в лодзинской промышленной элите. Но мы прощаем Вайде это прегрешение против правды характером, понимая, что ради последней сцены с красным флагом, с этим знаменем борьбы за рабочее дело, весь этот эпизод и затеивался.
Пан Анджей знает за фестивальную конъюнктуру.

Оставить комментарий

Популярные посты: