Без названия

inkogniton — 02.11.2021 Давным-давно видела текст, нет, не текст, так -- набор фраз, которые еще пятьдесят лет назад не были бы поняты ни одним собеседником, за исключением, пожалуй, писателей фантастов. Теперь же жизнь так стремительно меняется, что говорить о пятидесяти годах не приходится.

-- Друг мой ситный, -- говорю я со вздохом коллеге, с которым мы пытаемся активно работать каждые понедельник и пятницу , -- в следующий понедельник я никак не могу, вообще никак.
-- Почему? -- искренне удивляется он и добавляет быстро, -- давай чуть позже, или раньше, как тебе?
-- Нет, -- вздыхаю я, -- не могу ни в какое время. У меня, -- объясняю после паузы, -- в понедельник два доклада, целых два, тут бы выжить как-то, о чем вообще говорить.
-- Два доклада? -- оживляется коллега, -- а где и когда?
-- Один: утром, -- смотрю я в расписание, -- в Тель Авиве, а второй, -- смотрю я во второе расписание, -- после обеда, в Москве.

Я смотрю на московское расписание -- во время моего доклада мои калифорнийские коллеги с трудом выдернут себя из глубокого сна (если выдернут, конечно же), а московские будут сидеть в предвкушении вкусного ужина и, скорее всего, немного засыпать. Как ни крути -- полностью бодрствовать, кажется, буду только я, не пристало докладчику спать, к тому же посреди рабочего дня.

Четыре года назад я делала доклад в аудитории, в которой не было доски. Я недоуменно смотрела на организаторов -- как же я буду делать доклад? Организаторы вздохнули, куда-то исчезли и, полчаса спустя, привезли в аудиторию две портативные доски -- маленькие, неудобные, но доски! На них можно было писать -- если мелко, то можно было поместить не одну фразу, а целых две. Теперь я делаю доклад в Тель Авиве и Москве не выходя из дома, только умоляю забрать детей подальше, отвлекают сильно. Я смотрю в монитор, пишу на планшете, и думаю о том, что в Калифорнии сейчас еще не время пить кофе, а в Москве пришла пора сытного ужина.

Еще два года назад я бы подумала, что сошла с ума.

В вагоне метро большинство людей в масках, послушно выполняют указания мэра. У некоторых, в дополнение, темные очки. От подбородка до переносицы черная маска, поверх -- темные очки. Не фантомасы, не грабители, не на маскарад -- едут на работу. Иногда засыпают; впрочем, определить это можно исключительно по тому, как голова внезапно падает вниз, к груди. Те, что без темных очков, улыбаются глазами. Не столь важно, что ничего боле не видно, но глаза, вот они -- улыбаются. Нам, наверное, повезло, нас научили искренне улыбаться глазами. Во всем остальном нас не различить, особенно в шапках. Самое время задумывать ограбление века, только теперь же всё электронное, никакие маски не нужны. Да и в темных очках монитор плохо видно. Нет, прошли те времена, со вздохом думаю я.

Еще два года назад я бы подумала, что сошла с ума.

Запыхавшись, влетаю в аудиторию: лекция через полчаса, а мне еще устанавливать всё на свете. Сначала надо установить ноутбук (привезенный с собой), туда, в него, я буду читать лекцию тем, кто там сидит. Не забывая, конечно, смотреть на тех, кто действительно сидит в аудитории. После скорее включить компьютер в аудитории и подключиться к той же самой лекции -- через него лекция будет транслироваться на два больших экрана и два больших монитора, чтобы всем видно. И, конечно же, не забыть подключить планшет (также привезенный из дома) -- на нем, собственно, я буду писать лекцию. На лекции присутствуют три меня: одна я заточена в моем компьютере, вторая -- в компьютере, предоставленном аудиторией, третья -- тихо выглядывает из планшета.

Пять лет назад я плакала когда для преподавания мне выделили один из самых лучших залов -- в нем когда-то, очень давно, давали оперы, теперь же просто рассказывают студентам о чем угодно. Я плакала и говорила, что невозможно, просто не-воз-мож-но, вести лекцию без доски! я же не Монсеррат Кабалье, убеждала я всех, кто только был готов слушать, я скромнее, запросы мои скромнее: мне бы большую доску, три фломастера, да что-нибудь, чем с этой самой доски стирать. А больше ничего не надо -- ни оперы, ни балета. Масштабы, объясняла я с отчаянием, у меня не те. Совсем не те. Я приезжала на лекции с рюкзаком, из которого доставала конспекты, фломастеры и тряпочку. Теперь я привожу компьютер, планшет, карандаш для планшета, конспекты, зарядное устройство для компьютера и телефон, так как иногда для того, чтобы начать лекцию, требуется специальный одноразовый пароль, который присылают сообщением на телефон и никак иначе. Зато теперь я могу преподавать не только в оперном зале, но даже в Лувре -- вот, белая стена, этого вполне достаточно, остальное я привезу с собой, в рюкзаке, сяду тихонько в углу и начну из него вещать -- на всю белую стену -- и тем, кто в Китае, и тем, кто в Париже и, если постараться, тем, кто на Луне.

Еще два года назад я бы подумала, что сошла с ума.

Какое-то время назад у дитяти появилась странная сыпь, она плохо себя чувствовала и была какая-то не такая. Я немедленно позвонила врачу и попыталась назначить очередь. Врач слушал внимательно и терпеливо. Значит так, -- начал он говорить после моей длинной и путанной тирады, -- пришлите мне скорее по ватсапу фотографии ребенка. Что мне сделать? -- оторопела я. Я же говорю, -- он начал говорить медленно, почти по слогам, -- сфотографируйте сыпь, сфотографируйте лицо, чтобы я видел насколько она плохо себя чувствует и скорее пришлите мне по ватсапу. После этого я с вами свяжусь. Простите, -- превозмогая неловкость, начала я свой ответ, -- у меня нет ватспа и я не знаю куда слать фотографии, какие, собственно, фотографии, и для чего их вообще слать. Не могли ли бы вы, если, конечно, возможно, -- я расшаркивалась и кланялась, я не понимала что происходит, оттого говорила быстро и запинаясь, -- пригласить нас на прием и посмотреть на нее? А что я, -- растерянно отвечал мне он, -- по-вашему, делаю? Пришлите мне фотографии, я на них посмотрю и скажу что надо делать. Он замолчал, я молчала в такт, не понимая что могу еще сказать и что делать в этой ситуации. У вас, говорите, -- начал он задумчиво, -- нет ватсапа, так? Так, -- закивала я головой в черную трубку. Ну хоть почта, в смысле, -- добавил так быстро, что я не успела опомниться, -- электронная! у вас есть? Он замолчал жалостливо, я же радостно подтвердила, что почта, в смысле электронная, конечно же есть. Вот и хорошо, -- миролюбиво согласился он, -- запишите, пожалуйста, адрес и пришлите на него фотографии. Я вам перезвоню через, допустим, полчаса.

Я гонялась за дитятей как Шарик за зайцем. Наконец, я ее поймала, и сфотографировала всё, что требовалось. Я посылала фотографии и пыталась понять что происходит. Подумав, решила, что пойму, наверное, потом. Он позвонил полчаса спустя, пространно рассказывал о вирусах, подстерегающих нас на каждом шагу, о бактериях, способных пережить вечную мерзлоту и температуру не очень яркой звезды, он говорил обо всем на свете, я же терпеливо слушала и не перебивала. Так вот, -- он плавно подошел к делу, -- у нее, скорее всего, просто вирус, но на всякий случай мы с вами выпишем вот этот вот антибиотик, давайте его неделю и всё пройдет само собой. Я сейчас перешлю рецепт в аптеку, через полчаса сможете забрать. Хотела было спросить дадут ли мне антибиотик или только его фотографию, но сдержалась, только вздохнула и продолжала гнуть свою линию, -- то есть, -- всё еще сопротивляясь изо всех сил всем свалившимся новшествам, повторяла как заведенная, -- нам не надо приходить? Вы не хотите посмотреть на нее лично? Так я же, -- устало и обреченно выдохнул он в трубку, -- уже посмотрел, я уже всё понял, приходить не надо, только заберите, пожалуйста, из аптеки лекарство. И, вот еще, -- добавил после паузы, -- если через десять дней станет лучше, то и говорить не о чем; если вдруг, я сомневаюсь, но вдруг, станет хуже, то немедленно езжайте в больницу, а вот если не будет изменений, то тогда позвоните мне опять и мы будем думать дальше.

Еще два года назад я бы подумала, что сошла с ума.

Некоторое время назад почти на всех улицах города одновременно возникли ужасные пробки. С той же яростью и с тем же бесконечным энтузиазмом, с которыми полтора года назад люди скупали туалетную бумагу, теперь (я так думаю те же самые люди) скупали бензин. После выхода из европейского союза многие водители трейлеров вернулись к себе домой и доставлять бензин оказалось почти некому. Сначала об этой ошеломительной новости сообщили все издания, предупреждая несчастных обладателей транспортных средств о том, что грядут черные времена. Обладатели транспортных средств всё поняли, набили багажники канистрами и ринулись что есть мочи скупать столько бензина, сколько хватит сил увезти. Рядом с заправочными станциями стояли очереди, простиравшиеся на километры. Все терпеливо стояли и радовались когда у кого-то сдавали нервы и он уезжал ни с чем, освобождая место остальным. Через пару дней на заправках появились плакаты -- в одни руки отпускаем не больше, чем на определенную сумму.

Сумма мизерная, едва хватит заправить половину небольшого бака. Но страждущие не сдавались и везли с собой соседей, их детей, собак, кошек и коллег. Некоторые привозили родителей из домов престарелых -- забывшие о том, как выглядят их дети, те, в свою очередь, были счастливы. В дома престарелых стояли очереди -- одолжите хоть каких-нибудь родителей. Успокойтесь, граждане, пытались увещевать печатные издания, на всех хватит! Не то чтобы мы пошутили, неловко оправдывались они, но всё совсем не так плохо. Ага, -- говорил мне таксист голосом знатока, -- так я им и поверил! Вы понимаете, -- объяснял серьезно, -- на самом деле, если они говорят, что всё не так плохо, то это значит, что хуже некуда, вот же в чем фокус! Через несколько дней значительная часть заправочных станций вывесила огромные неутешительные транспаранты -- бензина нет! вообще нет! Граждане вздохнули, выдохнули и решили терпеливо наблюдать за ситуацией. Канистры из багажников, правда, не выложили -- на некоторых станциях всё еще есть бензин, справедливо решили они. Пробки постепенно отошли в прошлое -- по крайней мере те, которые возникли из-за новой истерии. Но всё еще, там и здесь, я слышу шепот о том, что надо бы, конечно надо бы, съездить куда-нибудь, подальше от города, поближе к деревням и весям -- там-то, мечтательно закатывают глаза рассказчики, там точно бензина -- хоть залейся!

Еще два года назад я бы подумала, что сошла с ума.

На канале, красиво поросшем тиной, прямо рядом с работой, плывет баржа. Одна-одинешенька, аккуратно двигается по ярко-зеленой тине и ненавязчиво, время от времени, гудит. Посреди канала два лебедя -- вытянули шеи, хлопают крыльями по тине, оттого взлетают вверх зеленые капли, взрываются в воздухе зелеными полупрозрачными осколками. Баржа осторожно продвигается в сторону лебедей и всё гудит протяжно -- посторонитесь, зашибу. Лебеди отплывают -- медленно, чинно, словно сообщают о том, что это их и только их территория. Отчего-то вспоминаю, что все лебеди принадлежат королеве. Хочется закричать -- эй вы, на барже, зашибете коли, совершите преступление сродни государственному перевороту. Я останавливаюсь рядом с каналом, смотрю на лебедей. Мимо меня идут фантомасы и улыбаются исключительно глазами, но как, боже, как они улыбаются. Сквозь темные очки, сквозь черные глухие маски, я почти слышу их улыбки и оттого становится спокойно и тепло.

Нет, я не сошла с ума. И хорошо, что так. А ведь могла бы.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив