Бабушки: Рахель, исход из Европы.

Когда Польшу освободили, детский дом вернулся на родину, папу выпустили, но родители не сразу смогли вернуться, и мы надолго потерялись. В детский дом стали приходить волонтеры из Джоинта, организации, которая агитировала евреев ехать в Палестину, они искали в детских домах еврейских детей и уговаривали, а потом буквально выкрали нас - ночью, тайно, чтоб ехать в Израиль.
Из нашего детдома было несколько детей, мне двенадцать лет, моему брату на два года больше. Был среди нас мальчик, у которого мать – еврейка, а отец был нацистом, точнее, стал нацистом, и когда началась война, нацист сдал жену в концлагерь, ребенка спрятал у знакомой немки, а сам пошел воевать, и, наверное, умер. Та немка привела ребенка в наш детский дом. Несчастный ребенок, дети же жестокие - обзывали его нацистом, а он молчал.
Для путешествия в Палестину был куплен корабль, знаменитый Эксодус. Это нас потом назвали "алия бэт" (вторая репатриация). Эксодус переименовали в Исход из Европы. Это был небольшой корабль, на тысячу пассажиров, а поплыло в нем больше четырех тысяч.
Нам с подружкой еще повезло – нам досталась кровать, одна на двоих, а многие спали на полу. Никто не ожидал, что это затянется на несколько месяцев. Из Франции мы выплыли летом, одетые легко, а закончили наше путешествие осенью. Теснились в трюме или в отсеках для груза, нам запретили выходить на палубу из-за опастности, что по нам начнут стрелять. Наши вожатые были, в общем-то, дети, как я теперь пониманию, им было немногим больше двадцати. Духота, нехватка воды, еды, антисанитария, вши, у многих морская болезнь, было много детей, беременные женщины, одна умерла при родах. Несмотря на всё это, нас умудрялись там учить ивриту, истории Израиля, читать и писать я научилась на полу, на кусочках бумаги. Ребята постарше проходили тренировку на случай захвата корабля, но это нам не помогло.
В то время вышел приказ британского мандата о запрете евреям возвращаться в Израиль. Когда мы были близки к берегу, корабль захватили солдаты, началась стрельба, троих наших убили, многих ранили - у нас же в качестве оружия были только консервные банки.
Нас заставили вернуться. Это было горе, которое не передать словами – после войны, после всех ужасов, потеряв близких, выжив в Катастрофе, пережив тяжелейший путь сюда, мы мечтали только об эрец-Исраэль. И вот мы уже здесь, в порту Хайфы, чтоб тут же его покинуть.
Так мы снова оказались у берега Франции. Мы отказались выходить, французские представители вели с нами переговоры, даже передали еду на корабль, несмотря на запрет британцев, но мы не выходили и три недели не покидали корабль. Устраивали голодную забастовку. Ничего не помогло, нас отправили в германский порт, уже наступила осень, не было выхода, мы вышли.
В Германии нас поселили в опустевших концлагерях.
Только год спустя мы получили поддельные документы и по ним прибыли в Израиль. Во всех этих передрягах я потеряла брата, родители оставались в Польше, я понятия не имела, где и что с ними.
Нас определили в молодежный кибуц, пытались там создать что-то вроде школы, но времени на учебу не хватало, мы были заняты на сельхозработах, так что многие остались без аттестата, хотя были такие, что выучились, поступили в университеты. Мои дети упрекают меня, что не училась, хотя могла, я способная была.
Я все время искала брата и родителей, когда в кибуце появлялись новые люди, спрашивала, может, видели, знают. Тогда все друг друга знали. И действительно, через какого-то знакомого, который прибыл из Польши, я узнала, что родители собираются в Израиль. Так мы и нашлись. А через время нашла и брата.
Но жить с родителями я уже не могла – столько лет жила без них, то в детском доме, то в лагере, то в кибуце. Родители религиозные были, особенно папа, а мы в кибуце за кашрутом не следили, нам было не до того, мы считали, что хороший еврей – это не тот, кто отделяет мясное от молочного, а тот, кто строит страну. Мы были такие дети земли. Однажды дома я приготовила себе бутерброд с маслом, оказалось, что взяла мясной нож, папа так кричал на меня, я не могла с этим смириться и вернулась в кибуц.
Я, конечно, навещала родных, они мне денег подкидывали, одежду иногда. Как-то тетя подарила мне очень красивое платье, а мы же вообще уже не помнили, что такое платье, ходили в рубашках-хаки и штанах-хаки. А тут я возвращаюсь в кибуц – в тоненьком платье в оборках! Но покрасоваться в нем пришлось недолго. Мы всё отдавали в кибуц, для общего пользования – и деньги, и вещи. И платье мне пришлось отдать. Так на него очередь выстраивалась. Мне раза два досталось. Потом его застирали, и оно потеряло всякий вид. Конечно, было обидно. Но вообще-то жить коммуной мне нравилось, сплоченность нравилась, теперь уже этого нет. Со временем почти все уехали из кибуца, а те, что остались, говорят, это уже не то. Теперь у каждого своя отдельная жизнь.
Всё теперь не так. Евреи ненавидят евреев. Ашкеназы против сефардов, религиозные против светских, я постоянно слушаю радио, в курсе всех событий. Иногда думаю, ну за что мы боролись? Зачем нужны были все эти жертвы и стремление в эрец-Исраэль?
Когда мы с мужем купили квартирку, две комнаты, выиграли в лотерею третий этаж, нам все завидовали, потому что первый никто не хотел, и выше – тоже. Мы очень радовались – впервые мы жили сами, в своем личном доме, со своими личными вещами. Кто знал, что этот третий этаж приведет меня к инвалидной коляске. Что упаду на лестнице. Что стану от всех зависеть.
Вот дочка - купила дом, два этажа, на втором я никогда не была, там лестница. У нее была квартирка-куколка, небольшая, но что еще нужно? Не умеют удовлетворяться тем, что есть, хотят еще и еще. Внук пришел из армии, сразу пошел работать – и знаешь, зачем? Чтоб поехать заграницу, все деньги потратить на поездку! Зачем ему заграница? Кто нас там любит, заграницей той? Меня - силой не затащишь. Я последний раз были заграницей, когда убегала из нее…"
|
</> |