31 января 1942 года. Одиночки войны
![топ 100 блогов](/media/images/default.jpg)
ЮРИЙ НАГИБИН, 21 год, инструктор 7-го отдела Политуправления Волховского фронта:
Одиночки войны. По дорогам, вернее, по тропинкам — дорог они избегают, — ходят одинокие люди. Бойцы в задымленных шинелях, закутанные в тряпки, с кроткими измученными лицами. Иногда при оружии, чаще без него, с одним лишь шанцевым инструментом, бредут они куда-то, не зная своей части, ни соединения, забыв номер полка, роты. Подсаживаются к чужому огню, разводят свой, питаясь невесть чем, и всё идут, идут. Это не дезертиры, у них словно и в мыслях нет бежать до родного дома, они как-то выпали из частей. Они не возвращаются в часть, даже не пытаются, сколько бы ни говорили, что ищут своих, но непреодолимая сила удерживает их вблизи фронта. Они не могут вернуться туда, но и не имеют силы уйти совсем. То ли это особое, страшное очарование войны, то ли простая человеческая нерешительность, — ни уйти, ни остаться, как все мы. Но сперва мне казалась более притягательной первая мысль: что они не в силах сами оторваться от войны, пока она не выбросит их за негодностью. Это чистейшая «липа»: могут, хотят, но нет решимости на прямое «преступление».
Ночью в лесу можно видеть огоньки костров, трупы лошадей искромсаны, чья-то тень мелькнет на дороге, перехваченная фарами. Это всё следы одиночек войны…
Всё движется между двух полюсов: расхлябанностью и ужасным, невероятным трудом, никому другому, кроме русского человека, не подсильным.
ВСЕВОЛОД ВИШНЕВСКИЙ, писатель, 41 год, военный корреспондент газеты "Правда", Ленинград:
В 3 часа утра, сегодня, взвод немецких автоматчиков прорвался к Путиловскому заводу. Все были уничтожены моряками. Это, очевидно, разведка боем, прощупывание нашей зимней обороны... На кораблях была сыграна боевая тревога.
Сегодня по радио было извещение торгового отдела о том, что в городе выдадут по сто, двести, триста граммов крупы, мяса и по такой же порции сладостей.
ВЕРА ИНБЕР, поэт, 51 год, Ленинград:
Трубы, проложенные в земле, лопаются оттого, что вода в них неподвижна. Моторы не гонят ее. Когда вода в движении, она как бы спасается бегством от мороза. Теперь же он настигает ее, неподвижную. И она разрывает трубы, замерзая.
МИХАИЛ ПРИШВИН, 68 лет, Ярославская область, Переславль-Залесский район:
— 19. Солнце и ветер.
Общество людей, обнимаемое словом «все», для кого и есть социализм, с точки зрения человека религиозного, признающего за общество людей в полном смысле слова только церковь, должен смотреть на «всех» людей, как на детей. И отношение его к ним должно быть строго любовное и воспитательное, как к детям. Это чувство, преодолевающее злобу, живет в моем существе, но я не могу справиться с чувством неприязни к евреям, возбужденное их наглым поведением в эти годы. Я это говорю не в смысле прямой вражды (Бог с ними!), но что именно не могу смотреть на них, как на детей. Легко смотрю на Ленина, как на упрямого, лобастого ребенка, но не могу так смотреть на Троцкого. В чем тут дело — не знаю, но оно так.
В лесу сегодня меня охватило странное чувство: все эти фигуры из снега повернулись, как из воска, в гаданье, со своим значением, и я увидел множество людей и животных...
Я был по-юношески обращен с восторгом в Космос и мало собран во внимании своем к человеку. Ляля собрала мое внимание к человеку. Не знаю, будет ли теперь мое писание прямо относиться к человеку или останется тем же, но более углубленным. Впервые теперь после встречи с Лялей начинаю обретать утраченное внимание к природе. И в то же время Лялю еще больше люблю. Вернее всего она вошла в меня, обогатила, и я вовсе перестал думать о ней со стороны. Через это «я» мое освободилось, и я вернулся к своему чувству природы. На эту борьбу за нее истрачено два года.
Ночью бушевал, свистел ветер, как осенью. Так кончился январь этой суровой зимы. Остается один месяц, а там весной никто не знает, что будет. Мне блеснула счастливая мысль вступить в связь с охотниками в Слободке и с ними эвакуироваться, если немцы пойдут опять на Москву.
ЛИДИЯ ЧУКОВСКАЯ, 34 года, Ташкент (NN - Анна Ахматова)
Я зашла к NN днем, и мы вместе отправились в Сберкассу, выяснить, как обстоят дела с ее пенсией.
Там я написала за нее заявление, и мы сели на скамеечку— ждать, пока ее вызовут. Болтали.
(NN в платке и страшно уродующей ее длинной, широкой, с чужого плеча — шубе. Совсем старушка.)
— «Сегодня ко мне зашел Волькенштейн. Насмешил меня ужасно. Ни с того ни с сего говорит: “ Ваши стихи меня вполне устраивают. Но в некоторых из них превалирует женское начало, которое я не могу принять как мужчина”. А я разгребаю уголь и кротко мычу: “Да, да, конечно, все нормально, вы, как мужчина, не можете этого принять”».
Затем, не знаю почему, речь зашла о мемуарах Мальвиды Мейзенбуг и Тучковой. Я бранила Тучкову, NN защищала ее, и вдруг с необыкновенным, прямо-личным негодованием, обрушилась на Панаеву. «Хамка, грубая баба, хамка до самых глубин. Все лжет, все путает, помнит только, как ее хвалили... Еще бы не хвалить, если она была такая красивая!.. А деньги Огаревой она, конечно, просто присвоила»...
Я попыталась возразить, указывая, что при всех своих недостатках, она была очень добра: нянчилась с братьями Добролюбова, с Белинским...
— «Ах, при чем тут доброта! Белинский тогда был первой персоной в городе! Нянчиться с Белинским — это был ее патент на благородство!»
Тут мне пришлось уйти, оставив NN одну в очереди. Я очень жалела; мне хотелось проводить ее на почту. (В прошлый раз, не получив на почте писем, она захворала и слегла на три дня).
Примечание:
Названы – "Воспоминания идеалистки" Мальвиды фон Мейзенбуг, друга семьи Герцена и воспитательницы его детей; "Воспоминания" Н. А. Тучковой-Огаревой, второй жены Герцена и "Воспоминания" Авдотьи Панаевой. Все три книги вышли в 1929–1933 годах в издательстве "Academia". О Панаевой см. также "Записки", т. 3, "За сценой": 175.
|
</> |