Записи из дневника М. А. Булгакова
![топ 100 блогов](/media/images/default.jpg)
Как же я люблю отыскивать подобные очерки великих. В них столько жизни, столько не скрытой, не завуалированной правды дрейфующей по волнам судьбы простого человека! Самого, что ни на есть, обычного, как можно узнать из дневников. И сразу он становится каким-то своим, родным. Будто вы знакомы тысячу лет. Такие записи уничтожают каменные исполины, и нам остаётся лишь человек, которого время назвало гением. Прочитал взахлёб. Особенно вторую часть. Если жителям ЖЖ зайдёт, обязательно найду и скину ещё.)
Михаил Афанасьевич Булгаков. Записи из дневника 1922 года
![Записи из дневника М. А. Булгакова Записи из дневника М. А. Булгакова](/images/main/zapisi-iz-dnevnika-m-a-bulgakova-5a6990.jpg?from=https://ic.pics.livejournal.com/galenran/87282559/71599/71599_original.png)
...Говорят, что "Яр" открылся.
-
Сильный мороз. Отопление действует, но слабо. И ночью холодно.
25 января.
(Татьянин день)
Забросил я дневник. А жаль: за это время произошло много
интересного.
я до сих пор еще без места. Питаемся с женой плохо. От этого и
писать не хочется. Черный хлеб стал 20 т. фунт, белый (...) т.
К дяде Коле силой в его отсутствие из Москвы, вопреки всяким
декретам (...) вселили парочку. (...)
26 января.
Вошел в бродячий коллектив актеров: буду играть на окраинах. Плата
125 за спектакль. Убийственно мало. Конечно, из-за этих спектаклей
писать будет некогда. Заколдованный круг.
-
Питаемся с женой впроголодь.
-
Не отметил, что смерть Короленко сопровождалась в газетах обилием
заметок... (...) Нежности.
-
Пил сегодня у Н. Г. водку.
9-го февраля 22 г.
Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем. Пришлось
взять у дядьки немного муки, постного масла и картошки. У Бориса
миллион. Обегал всю Москву- нет места.
Валенки рассыпались.
Москве с(...)
Возможно, что особняк заберут под детский голодный дом.
Ученый проф. Ч. широкой рукой выкидывает со списков, получающих
академический паек, всех актеров, вундеркиндов (сын Мейерхольда)
получал академический паек!) и "ученых" типа Свердловского) унив.
преподавателей.
На академическом (...)
14.11.1922
Вечером, на Девичьем поле, в б. Женских курсах (ныне 2-й
Университет)
был назначен суд над "Записками врача". В половину седьмого уже
стояли черные толпы студентов у всех входов и ломились в них.
Пришло несколько тысяч. В аудитории сло(...)
15 февраля.
Погода испортилась. Сегодня морозец. Хожу на остатках подметок.
Валенки пришли в негодность. Живем впроголодь. Кругом долги.
"Должность" моя в военно-редакционном совете сведется к
побегушкам.
Вересаев очень некрасив, похож на пожилого еврея (очень хорошо
сохранился). У него очень узенькие глаза, с набрякшими тяжелыми
веками, лысина. Низкий голос. Мне он очень понравился. Совершенно
другое впечатление, чем тогда, на его лекции.
Быть может по контрасту с профессорами. Те ставят нудные, тяжелые
вопросы, Вересаев же близок к студентам, которые хотят именно
жгучих вопросов и правды в их разрешении. Говорит он мало. Но когда
говорит, как-то умно и интеллигентно все у него выходит. С ним были
две дамы, по-видимому, жена и дочь. Очень мила жена. (...)
("...)жении республики в пожарном отношении в катастрофическом.
положении. Да в каком отношении оно не в катастрофическом? Если не
будет в Генуе конференции, спрашивается, что мы будем делать?
х) ххх (Порешим), а не погодим!
16 февраля.
Вот и не верь приметам! Встретил похороны и (...)
есть надежда... в газете "Рабочий".
Примечание
"К дяде Коле силой... вселили парочку..." — Речь идет о Николае
Михайловиче Покровском, брате матери писателя. В письме к сестре
Надежде Афанасьевне Булгаков писал 24 марта 1922 года: «Дядю Колю,
несмотря на его охранные грамоты, уплотнили. Дядю Мишу (второй дядя
писателя) выставили в гостиную, а в его комнате поселилась
парочка...»
"... смерть Короленко сопровождалась в газетах обилием заметок.
Нежности". — Действительно, в газетах появился ряд статей на смерть
В. Г. Короленко, а затем множество сообщений о проводимых вечерах
памяти писателя. В центре внимания была, разумеется, статья А. В.
Луначарского в «Правде» 28 декабря. Называя писателя «крупнейшим
мастером слова», «трибуном народных прав», истинным «гуманистом и
демократом», Луначарский при этом постоянно подчеркивал, что «В. Г.
Короленко весь в прошлом», что он «отошел от революции» и
«чувствовал себя отброшенным жизнью». Прекрасно понимая, что в
среде интеллигенции с особым интересом обсуждаются письма В. Г.
Короленко правительству (адресованы они были наркому просвещения,
но фактическим адресатом писатель определил В. И. Ленина и его
ближайшее окружение), Луначарский не обошел вниманием и этот
вопрос. «За год до своей смерти, — отметил нарком, — он предложил
мне написать несколько писем о революции. Я сговорился, что я
отвечу ему и что, может быть, мы решим оба издать эту переписку.
Несколько писем от него мною были получены, но благодаря, вероятно,
почтовым затруднениям, далеко не все, и мне не удалось восстановить
всю их серию. В виде ответов я послал В. Г. книгу Троцкого
„Терроризм и коммунизм“, которая содержала в себе, на мой взгляд,
победоноснейшее опровержение всех его, увы, обывательских
соображений, которыми он переполнил все письма». Таким образом,
переписка «из двух углов» не состоялась, что очень огорчало В. Г.
Короленко. Незадолго до смерти он сообщал Горькому, что не только
не получил от Луначарского ответных писем, но вообще не пришло
никаких известий из Москвы. Мы уже знаем, что реакция В. И. Ленина
на письма Короленко была резко отрицательной, ибо содержание их
било не в бровь, а в глаз. Очень уж неудобным и несговорчивым
оказался писатель для большевистской верхушки, и смерть его была
для нее очень кстати. Отсюда и посмертные лицемерные «нежности» с
их стороны, которые, конечно, без труда уловил меткий взгляд
начинающего писателя.
"Пил сегодня у Н. Г. водку". — Речь идет о Николае Леонидовиче Гладыревском (1896—1973), друге семьи Булгаковых. По приезде в Москву осенью 1921 года Булгаков несколько месяцев жил у Гладыревского в студенческом общежитии. И в последующие годы они поддерживали дружеские отношения. Л. Е. Белозерская вспоминала: «Бывал у нас нередко и киевский приятель М. А., друг булгаковской семьи, хирург Николай Леонидович Гладыревский. Он работал в клинике профессора Мартынова и, возвращаясь к себе, по пути заходил к нам. М. А. с удовольствием беседовал с ним».
"Идет самый черный период моей жизни. Мы с женой голодаем". —
Первые месяцы 1922 года были для Булгаковых тяжелейшими. Это время
можно охарактеризовать всего двумя словами: голод и холод. Так
запомнилось оно Татьяне Николаевне: «Бывало, по три дня ничего не
ели, совсем ничего. Не было ни хлеба, ни картошки. И продавать мне
уже было нечего. Я лежала и все. У меня было острое
малокровие...»
Голод и холод поразили практически всю Россию. Даже «Правда»
помещала на своих страницах такие жуткие сообщения и репортажи, что
создавалось впечатление небывалого общероссийского бедствия. Так, в
номере от 27 января 1922 года можно было прочесть следующее: «В
богатых степных уездах Самарской губернии, изобиловавших хлебом и
мясом, творятся кошмары и наблюдается небывалое явление повального
людоедства... Тайком родители поедают собственных умерших детей...»
Аналогичные сообщения поступали из многих губерний. В эмигрантских
изданиях информация о положении в России печаталась под названием:
«В царстве смерти». А в одном из номеров милюковских «Последних
новостей» (1921, № 488) появилось и вовсе устрашающее сообщение:
«Положение России безнадежно. Идет полное уничтожение русского
народа. Число голодающих перевалило за 30 миллионов. Никто и ничто
их спасти не может. Накормить такое количество голодных людей путем
филантропии немыслимо». И тут же газета публикует высказывание В.
И. Ленина о русском народе, которое он сделал якобы в конце 1921
года: «Если бы я знал, каков русский народ, я бы не сделал своего
опыта, а работал бы сначала с интеллигенцией. Теперь уже поздно:
интеллигенция почти вся перебита». Получается так, что это
ленинское высказывание Булгаков как бы положил в основу своей
будущей повести «Собачье сердце».
"У Бориса миллион". — Булгаков имеет в виду Бориса Михайловича
Земского, брата мужа Надежды Афанасьевны Булгаковой. Земский
работал тогда в ЦАГИ. В письме к сестре Надежде от 24 марта 1922
года Булгаков писал о Борисе Земском: «У Боба все благополучно и
полная чаша... Как у него уютно кажется, в особенности после
кошмарной квартиры № 50».
"... сын Мейерхольда получал академический паек!.. "— Не исключено,
что и этот факт имел определенное значение в формировании у
писателя стойкой неприязни к знаменитому режиссеру. К новаторским
творческим идеям Мейерхольда он относился с крайним скептицизмом.
Вот строки из булгаковского фельетона «Столица в блокноте»: «Пошел
в театр Гитис на „Великодушного рогоносца“ в постановке
Мейерхольда... Я не И. Эренбург и не театральный критик, но судите
сами: в общипанном, ободранном, сквозняковом театре вместо сцены —
дыра... В глубине — голая кирпичная стена с двумя гробовыми
окнами... Какие-то клетки, наклонные плоскости, палки, дверки и
колеса...
— Это биомеханика, — пояснил мне приятель...
— Мейерхольд — гений!! — завывал футурист...
— Искусство будущего!! — налетели на меня с кулаками. А если
будущего, то пускай, пожалуйста, Мейерхольд умрет и воскреснет в
XXI веке. От этого выиграют все, и прежде всего он сам... Вообще к
черту эту механику...»
Политические же пристрастия режиссера были вообще чужды Булгакову.
Можно лишь представить себе, как реагировал писатель на газетные
сообщения о «пролетарских юбилеях» Мейерхольда. Вот на такое,
например: «В длинном перечне делегаций, приветствовавших
Мейерхольда в течение двух часов, мелькают такие имена, как тов.
Троцкий, приславший приветствие, такие организации, как Коминтерн,
Профинтерн, СНК, РВСР, ЦК РКСМ... Все они чествовали Мейерхольда не
за прошлое, а именно за то, что он смело, без оглядки порвал с этим
прошлым и, откликнувшись на зов революции, примкнул к...
пролетарской интеллигенции... Мейерхольд удостоился большой чести:
высший правительственный орган рабоче-крестьянской республики
преподнес ему звание народного артиста... Он удостоился еще большей
чести — ... он получил звание почетного красноармейца московского
гарнизона...» (Правда, 4 апреля 1923 года).
"... был назначен суд над «Записками врача»" — Речь идет о книге В.
В. Вересаева.
"Очень мила жена" — Смидович Мария Гермогеновна (1875—1963). Л. Е.
Белозерская вспоминала: «Мы бывали у Вересаевых не раз. Я прекрасно
помню его жену Марию Гермогеновну, которая умела улыбаться как-то
особенно светло... Мне нравился Вересаев. Было что-то добротное во
всем его облике старого врача...»
"Если не будет в Генуе конференции, спрашивается, что мы будем
делать" — В условиях разрухи и массового голода в России многие
связывали с Генуэзской конференцией надежды на налаживание
экономических связей советской республики с европейскими странами.
Но наряду с объективными трудностями в переговорах (например,
вопрос о долгах царской России своим партнерам по военному союзу),
возникали и другие сложности, связанные с позицией российской
эмиграции по этому вопросу. Так, в «Правде» (29.01.22) была
подвергнута жестокой критике позиция П. Н. Милюкова, который
возможность переговоров с Москвой увязывал и обуславливал сменой
общественно-политического строя в России. Более того, он
рекомендовал западным странам воздержаться от помощи голодающим в
России до тех пор, пока в стране не будут в корне изменены
«хозяйственные условия», которые, по его мнению, и являются
причиной голода (Последние новости, 17.01.22.).
Такие, по сути, кощунственные заявления некоторых эмигрантских
кругов, а также пассивная позиция Лиги наций по вопросу о помощи
голодающим в России, позволяли большевистскому руководству
утверждать, что русская эмиграция и ее западные партнеры занимаются
политическими спекуляциями, используя нарастающий голод в стране.
«Над Волгой умирает 20 млн. человек, — отмечалось в одной из статей
„Правды“, — они умирают медленной смертью. Они варят траву. Они
едят глину, смешанную с растениями, дабы заполнить желудок,
избавиться, хотя бы на момент, от чувства страшного голода. Они
пухнут, они лежат бессильные, пока милосердная природа не отнимет у
них сознания... Почему капиталистические державы не оказывают
помощи голодающим массам в Поволжье? Они оттягивают эту помощь для
того, чтобы [...] вырвать у советской России согласие на выплату
старых долгов, вырвать у нее согласие на целый ряд экономических
уступок, которые дадут миллиарды накоплений. Пусть умирают
миллионы; за это время капиталисты сговорятся между собою, как
совместно надавить на советскую республику».
Эти и подобные им материалы и привлекли внимание Булгакова,
который, несмотря на голод, тщательно изучал прессу.
Мой дневник
1923 год
Москва
5 октября. Пятница.
Во-первых, политические события: в Болгарии начисто разбили
коммунистов. Повстанцы частью перебиты, частью бежали через границу
в Югославию. В числе бежавших заправилы - Коларов, и Димитров.
Болгарское правительство Цанков требует выдачи их. По совершенно
точным сообщениям, доконали большевиков (поскольку, конечно, верно,
что повстанцы большевики) Врангель с его войсками.
В Германии, вместо ожидавшейся коммунистической революции,
получился явный и широкий фашизм. Кабинет Штреземана подал в
отставку, составляется деловой кабинет. Центр фашизма в руках Кара,
играющего роль диктатора, и Гитлера, составляющего какой-то "союз".
Все это в Баварии, из которой, по-видимому, может вылезти в один
прекрасный день кайзер. Марка, однако, продолжает падать. Сегодня в
"Известиях" официальный курс доллара - 440 миллионов марок, а
неофициально - 500.
В "Известиях" же передовая Виленского-Сибирякова о том, что всюду
неспокойно и что белогвардейцы опять ухватились за мысль об
интервенции. Письмо Троцкого к артиллерийским частям
Западно-Сибирского округа красочнее. Там он прямо говорит, что, в
случае чего, "он рассчитывает на красноармейцев, командиров и
политработников".
* * *
В Японии продолжаются толчки. На острове Формозе было
землетрясение. Что только происходит в мире!
18 (5-го) октября 192(3) г. Четверг.
Ночь. Сегодня берусь за мой дневник с сознанием того, что он важен
и нужен.
Теперь нет уже никаких сомнений в том, что мы стоим накануне
грандиозных и, по всей вероятности, тяжких событий. В воздухе висит
слово "война". Второй день, как по Москве расклеен приказ о призыве
молодых годов (последний — 1898 г.). Речь идет о так называемом
"территориальном сборе". Дело временное, носит характер учебный,
тем не менее вызывает вполне понятные слухи, опасения,
тревогу...
Сегодня Константин приехал из Петербурга. Никакой поездки в Японию,
понятное дело, не состоится, и он возвращается в Киев. Константин
рассказывал, что будто бы в Петербургском округе призван весь
командный состав 1890 года.
В Твери и Клину расклеены приказы о территориальном обучении.
Сегодня мне передавал (...), что есть еще более веские признаки
войны. Будто бы журнал "Крокодил" собирается на фронт.
События же вот в чем: не только в Германии, но уже и в Польше
происходят волнения. В Германии Бавария является центром фашизма,
Саксония - коммунизма. О, конечно, не может быть и речи о том,
чтобы это был коммунизм нашего типа, тем не менее в саксонском
правительстве три министра-коммуниста - Геккерт, Брандлер и Бетхер.
Заголовки в "Известиях" - "Кровавые столкновения в Берлине",
"Продовольственные волнения" и т. д. Марка упала невероятно.
Несколько дней назад доллар стоил уже несколько миллиардов марок.
Сегодня нет телеграммы о марке, вероятно, она стоит несколько
выше.
В Польше, по сообщению "Известий", забастовка горнорабочих,
вспыхнувшая в Домбровском районе и распространившаяся на всю
страну. Террор против рабочих организаций и т. д. Возможно, что
мир, действительно, накануне генеральной схватки между коммунизмом
и фашизмом. Если развернутся события, первое, что произойдет, это
война большевиков с Польшей. Теперь я буду вести записи
аккуратно.
* * *
В Москве несколько дней назад произошел взрыв пороха в охотничьем
магазине на Неглинном, катастрофа грандиозна, с разрушением дома и
обильными жертвами.
* * *
Сегодня был у доктора, посоветоваться насчет боли в ноге. Он меня
очень опечалил, найдя меня в полном беспорядке. Придется серьезно
лечиться. Чудовищнее всего то, что я боюсь слечь, потому что в
милом органе, где я служу, под меня подкапываются и безжалостно
могут меня выставить.
Вот, черт бы их взял.
* * *
Червонец, с Божьей помощью, сегодня 5500 рублей (5 1/2
миллиардов).
Французская булка стоит 17 миллионов, фунт белого хлеба - 65
миллионов. Яйца, десяток, вчера стоили 200 рублей . (Так в тексте,
вероятно - 200 миллионов рублей.)
Москва шумна. Возобновил маршруты трамвай 24 (Остоженка).
* * *
О "Записках на манжетах" ни слуху, ни духу. По-видимому,
кончено.
19-го октября. Пятница. Ночь.
На политическом горизонте тоже изменений резких нет.
Сегодня вышел гнусный день. Род моей болезни таков, что,
по-видимому, на будущей неделе мне придется слечь. Я озабочен
вопросом, как устроить так, чтобы в "Гудке" меня не сдвинули за
время болезни с места. Второй вопрос, как летнее пальто жены
превратить в шубу. День прошел сумбурно, в беготне. Часть этой
беготни была затрачена (днем и вечером) на "Трудовую копейку". В
ней потеряны два моих фельетона. Важно, что Кольцов (редактор
"Копейки") их забраковал. Я не мог ни найти оригинала, ни добиться
ответа по поводу их. Махнул в конце концов рукой.
Завтра Гросс (редактор финансового отдела "Копейки") даст мне ответ
по поводу фельетона о займе и, возможно, 3 червонца.
Вся надежда на них.
"Накануне" в этот последний период времени дает мне мало (там
печатается мой фельетон в 4-х номерах о Выставке). Жду ответа из
"Недр" насчет "Диаволиады".
В общем, хватает на еду и мелочи, а одеться не на что. Да, если бы
не болезнь, я бы не страшился за будущее.
* * *
Итак, будем надеяться на Бога и жить. Это единственный и лучший
способ.
* * *
Поздно вечером заходил к дядькам. Они стали милее. Дядя Миша читал
на днях мой последний рассказ "Псалом" (я ему дал) и расспрашивал
меня сегодня, что я хотел сказать и т. д. У них уже больше внимания
и понимания того, что я занимаюсь литературой.
* * *
Начинается дождливое, слякотное время осени.
|
</> |