Всё

А мы что, середнячки. От слова середина, мякиш, ни уму - ни сердцу, так, номер отбываем по большей части. Скучные, взрослые, осторожные, аккуратные, толерантные, скупые на любовь, мелочные, мелкие. Не все, нет. Но я - из них, из мякишей.
Выборы кончились. Я снова могу стать человеком и наконец подумать про тебя, брат, друг, близкий, далекий, свой, свой, больше таким никто не будет.
- Видала, Просветова, как я на пожаре в Подмосковье туфли уработал? - и Вовкин фирменный смешок и прищур.
- Ты чего, топтал ими огонь?
- Нет, Жень, я ими тщательно вышивал!
- Вов, ну дурак же дурацкий, а?
А за спиной у Вовки - Охотный ряд и Кремль, а Вовка - распиздяй смешнючий, стоит, вызывающе бликуя очками, смотрит на меня и говорит - "Ну чего, мать, толстый я, да? Старый?".
Старый... Тридцати четырех лет тогда. Так и останешься, Володь, таким же вот в очках с бликами, готовый хоть сейчас на любой выверт, хоть в Нальчик, хоть на Эльбрус.
- Женьк? - слышу в телефон, как сипит Антипин.
- Пьяный?! - возмущаюсь я спросонья.
- Неа, Женьк, ночь не спавший. Только прилетел.
- Пять утра?! - ору я в телефон, увидев время на будильнике.
- Дура-баба. Кто тебе с таким вопросом в пять утра-то позвонит?
- Ну, чо там? Говори.
- Женька, ты знаешь, если ночью летишь и небо чистое, то такие звезды, ты представить не можешь...
- Вовка, я тебя убью!
- Спи, мать, спи. Пусть тебе приснятся звезды. Я видел, они красивые.
- Точно трезвый?
- Да на что тебе подробности? Тебе ж со мной не жить, тебе ж со мной дружить.
Дружить, Вовк. До самой смерти. Моей.
Спи, Вовк, спи, ты сейчас видишь те звезды, что я и представить себе не могу. Зато я могу выпить за тебя, просто сесть, подумать о тебе - и выпить. Тебя сегодня похоронили, а нам тут дальше вить эту веревочку. Всё чаще, знаешь, как-то без звезд. Даже ночью летишь - а небо грязное.
Я понимаю, что Вовку вы не знали. Но ведь можете отвлечься на секунду и просто подумать - "Давай, брат, до встречи на том берегу".
А я себе сейчас налью и упаду спать. Без звезд. Ох и худо-то, ох беда-беда.
Прощай, брат.
