В переводе на Катынь


2010 год. Владимир Путин и премьер-министр Польши Дональд Туск во время посещения мемориального комплекса в Катыни. Фото: ИТАР-ТАСС / Максим Шеметов
Из выступления премьер-министра России Владимира Путина на мемориальном комплексе жертв политических репрессий «Катынь» 7 апреля 2010 года:
«Нас собрала сегодня здесь общая память и скорбь, общий исторический долг и вера в будущее. Мы склоняем головы перед теми, кто мужественно принял здесь смерть, чьи устремления, надежды, таланты были безжалостно растоптаны… Этим преступлениям не может быть никаких оправданий. В нашей стране дана ясная политическая, правовая, нравственная оценка злодеяниям тоталитарного режима. И такая оценка не подлежит никаким ревизиям…»
Как все-таки виртуозно Владимир Владимирович построил свою речь — ни разу (!) не назвал тех, кто совершил это преступление, избежал упоминаний Сталина, Берии, НКВД… Но не будем придираться! Он все-таки сказал: дана ясная нравственная оценка, и оценка эта не подлежит ревизиям. Никаким!
И на колени встал перед могилами поляков Владимир Путин.
А тогдашний президент Медведев в том же 2010-м прямо рубанул в интервью польскому журналисту: «Вина Сталина в расстреле польских офицеров под Катынью не подлежит сомнению».
Прошло шесть лет. И 15 апреля 2016 года тогдашний министр культуры
РФ Владимир Мединский заметил, что мемориал «Катынь» в Смоленской
области — «общее место памяти» русского и польского народов, а
Россия не занимается сносом памятников. Так он прокомментировал
сообщения ряда СМИ о якобы угрозах его разрушения.
«Мы развеяли Польшу по ветру»
Здание полиции на улице Жен Мироносиц (бывшей Дзержинского) в Харькове подавляет монументальностью, мемориальная плита на двух языках — украинском и польском. «На этом месте было областное управление НКВД и его внутренняя тюрьма. Весною 1940 года решением высшей власти Советского Союза НКВД тут убил 3.809 офицеров Войска Польского из лагеря в Старобельске, а также 500 польских граждан, привезенных из других тюрем НКВД. Вечная им память! Украинский народ и семьи из Польши. 2008».
Польских офицеров, сдавшихся Красной Армии, расстреливали в трех местах — в смоленской Катыни, Медном под Калинином (Тверью) и здесь, в Харькове.
«Катынь» стала общим символом этого тщательнейшим образом спланированного и осуществленного преступления, до сих пор поражающего не только своей подлостью, но и бессмысленностью.
Весной 1940-го Берия адресовал Сталину записку:
«В лагерях для военнопленных, — писал нарком внутренних дел, — содержится всего 14.736 бывших офицеров, чиновников, помещиков, полицейских, жандармов, тюремщиков, осадников и разведчиков… Исходя из того, что все они являются закоренелыми, неисправимыми врагами Советской власти, НКВД СССР считает необходимым дела о находящихся в лагерях для военнопленных 14.700 человек рассмотреть в особом порядке, с применением к ним высшей меры наказания — расстрела… Рассмотрение дел провести без вызова арестованных и без предъявления обвинения, постановления об окончании следствия и обвинительного заключения».

1940 год. Записка Сталину от Берии.
На записке появились четыре размашистых, поперек страницы, подписи: Сталин, Ворошилов, Молотов, Микоян. Еще двое членов Политбюро одобрили предложения НКВД путем опроса — Каганович и Калинин (их фамилии — на полях, почерком секретаря).
5 марта 1940 года решение было оформлено как постановление Политбюро N П13/144.
Вот и все.
В Старобельском спецлагере для офицеров в Ворошиловградской области содержались в основном те, кто сдался без сопротивления под личные гарантии маршала Тимошенко в районе Львова, — 8 генералов, в том числе генерал Константы Плисовский, командовавший героической обороной от гитлеровцев Брестской крепости в сентябре 1939 года, 55 полковников, 126 подполковников, 316 майоров, 843 капитана, 2527 поручиков, 9 военных капелланов…
Гарантии не спасли ни генералов, ни капелланов.

Первый экземпляр решения Политбюро ЦК ВКП(б) от 5 марта 1940 года. Фото: Википедия
В соответствии с приказом НКВД СССР от 22 марта 1940 года пленных польских офицеров из Старобельского лагеря направили в распоряжение Управления НКВД по Харьковской области. Перемещение осуществлялось в несколько этапов. Сначала «польский контингент» доставляли из лагеря на станцию Харьков–Сортировочный, затем грузили в машины по 15 человек и перевозили в областное управление НКВД на улице Дзержинского.
Там поляков по одному вводили в камеру, где за столом сидел комендант УНКВД старший лейтенант госбезопасности Куприй и прокурор, уточнявшие личные данные прибывшего.
Утверждают, что
Тимофей Федорович Куприй был подлинным мастером своего дела, он никогда не стрелял жертвам в затылок, только — под определенным углом — в шею, на уровне первых позвонков, при этом рана меньше кровоточила и соответственно доставляла палачу значительно меньше неудобств.
По завершении операции Куприй приказом наркома Берии был отмечен денежной премией. А в 1941-м при отступлении Красной Армии из Харькова именно он взорвал здание внутренней тюрьмы, как утверждают, вместе с содержащимися там заключенными.
А из контингента Старобельского лагеря по разным случайным причинам в живых осталось только 78 человек.
После 27 октября 1939 года был создан Советско-германский пограничный комитет. В конце октября его члены собрались в Варшаве. Это была первая возможность для немцев «отплатить русским за их гостеприимство», и, согласно специальному распоряжению Риббентропа, особое внимание было уделено организации двухдневного пребывания советских чиновников и офицеров, «чтобы эти два дня в польской столице стали для них приятным событием».
Генерал-губернатор Ганс Франк пригласил советскую делегацию на завтрак. Он сказал, что «целью комитета является восстановление мирной жизни (бывшей) польской территории, которым прежние слепцы-правители причинили невероятные страдания».
Франк предложил руководителю советской делегации Александрову польскую сигарету, сказав при этом: «Мы с вами закурим польские сигареты, чтобы символизировать факт, что мы развеяли Польшу по ветру». Посмеялись…
По приговору Нюрнбергского трибунала Франк будет повешен в числе
главных обвиняемых. В том числе и за то, что «развеял Польшу по
ветру».
Ганс Франк. Фото: ASSOCIATED PRESS
«Малодушно отвести взор»
Когда в 1943-м немцы в лесу под Смоленском случайно наткнулись на могилы польских офицеров, расстрелянных НКВД за три года до этого, они, конечно, не могли не воспользоваться этим «подарком». Геббельсу в руки попали не крапленые, а самые настоящие козыри, и его пропагандисты развернулись вовсю.
Польское правительство в изгнании (наш союзник, между прочим, в годы Второй мировой войны) обратилось в Москву за разъяснениями. Советские власти ответили небывалыми по цинизму обвинениями в адрес поляков. В «Правде» 19 апреля 1943 года под заголовком «Польские сподручные Гитлера» был опубликован резкий отлуп.
Черчилль попытался как-то смягчить этот удар и написал Сталину. Сталин ответил:
«…Должен Вам сообщить, что дело перерыва отношений с Польским правительством является решенным… Этого требовали все мои коллеги… Я был вынужден также считаться с общественным мнением Советского Союза, которое возмущено до глубины души неблагодарностью и вероломством Польского правительства…»
Нельзя сказать, что союзники не понимали, с кем имеют дело.
Британский дипломат Оуэн О’Молли направил 24 мая 1943 года
пространный секретный доклад своему министру Идену. Он
проанализировал имевшиеся доказательства в попытке установить —
хотя бы предварительно — виновника преступления.
Частично опустошенная братская могила польских военнопленных
в Катынском лесу под Смоленском, май 1943 года. Фото:
ASSOCIATED PRESS
«Рассматривая вопрос о предании Катынских преступлений гласности, мы были вынуждены считаться с насущной необходимостью поддержания добрых отношений с советским правительством и, отсюда, с необходимостью оценивать все имеющиеся улики с большой толикой недоверия… мы были обязаны в зародыше подавлять всякую бестактность или импульсивность поляков… В целом мы были обязаны отвлекать внимание от всего того, что в любом другом, заурядном случае возопило бы к Небесам… Ввиду колоссальной важности сохранить сейчас незапятнанным героический облик России, которая, не щадя себя, сражается с Германией, вряд ли кто-то сочтет наши мотивы и поступки неверными или лишенными мудрости».
Но продолжил:
«В этой связи несоответствие нашей официальной позиции и переполняющих нас эмоций должно осознаваться нами как некая неизбежность; однако в то же самое время мы не можем не задаться вопросом: а не подвергаем ли мы себя риску преступить грань дозволенного, затмевающую наш разум, сообщая нашим согражданам полуправду вместо правды и мотивируя наши действия необходимостью, которой, вполне возможно, и нет вовсе?»
О’Молли писал, что до сих пор безоговорочно принимал идею о том, «что в сфере международных отношений нравственно непростительное оказывается в конечном итоге и политически неприемлемым:
«Нам, вероятно, следовало бы спросить себя, каким образом нам, четко осознавая необходимость поддержания союзнических отношений с советским правительством, все же не дать умолкнуть вопиющему в нас гласу совести».
Секретный доклад О’Молли пришелся не ко двору. Охарактеризовав его как «блестящий, неортодоксальный и будоражащий», высокопоставленный чиновник ИМИДа, сэр Уильям Денис Аллен, витиевато предупреждал, что «в действительности г-н О’Молли пытается убедить нас в том, чтобы мы последовали примеру, который сами поляки, увы, навязывают нам, и в дипломатических вопросах позволить нашим сердцам возобладать над разумом».
А постоянный секретарь Министерства сэр Александр Кадоган добавил:
«Признаюсь, что я бы лично предпочел малодушно отвести взор от того, что произошло в Катыни, — из боязни того, что я там обнаружу. Разумеется, сделать общественным достоянием этот документ означало бы поступить честно. Но поскольку все мы знаем, что знание этих доказательств ни в коей мере не затронет избранный нами политический курс, то есть ли смысл представлять на всеобщий суд нравственный конфликт, неизбежно проистекающий из прочтения этого документа?»
Тем не менее документ лег на стол премьер-министру и практически всем членам британского правительства. Черчилль даже настоял на отправке его копии королю, назвав «скорбным повествованием».
16 июля Иден написал Черчиллю, что «историю не направили президенту Рузвельту, но посольство в Вашингтоне получило копию в свое распоряжение и может послать ее президенту для ознакомления, если Вы пожелаете. По зрелом размышлении я был бы против этого: документ носит явно взрывной характер… Попади он не в те руки, это неизбежно отразится на наших отношениях с Россией, причем серьезно отразится».
Черчилль отчет Рузвельту все же послал, оговорившись: «Мне бы хотелось, чтобы вы после ознакомления вернули мне этот экземпляр, поскольку мы официально не дали ему хода».
Спустя несколько месяцев секретарь Черчилля письменно напомнил Белому дому о необходимости вернуть отчет О’Молли. Но отчет так и не вернули. Никаких комментариев к нему самого Рузвельта до сих пор не обнаружено.
В 1944 году, сразу по возвращении оккупированного Смоленска,
советское руководство направило в Катынь комиссию во главе с академиком Бурденко и писателем Алексеем Толстым. Прибыли они на место сразу после того, как энкавэдэшные генералы все там надлежащим образом «обустроили».
Поэтому комиссии хватило всего четырех дней.
Подготовленные комиссией материалы СССР направил в адрес Нюрнбергского трибунала. Но англичане с американцами, заслушав представленных советской стороной «свидетелей», от включения в приговор и этого «эпизода» все-таки уклонились.
Обвиняемых повесили и без «учета» Катыни.
«Совершенно секретно»
В перестроечные годы со всех сторон нам начали задавать неприятные вопросы. И опять «всплыла» Катынь. Мой теперь уже покойный друг Гена Жаворонков напечатал в «Московских новостях» серию статей, за которые Польша, покончившая с коммунистическим режимом, наградила Жаворонкова орденом.
В начале 90-х по факту расстрела польских офицеров было возбуждено уголовное дело. При Путине прокуратура его закрыла; при Медведеве — после рассмотрения кассационной жалобы в Верховном суде — это решение вступило в законную силу. Верховный суд счел, что истек срок давности, ибо основываться в данном случае надо — на Сталинском уголовном кодексе 1929 года (А на чем же еще? Не на Нюрнбергском же принципе о неприменимости срока давности к преступлениям против человечности).
|
</> |