Теория говна.

Дело было 6 января 2009-го года. Я пришел к моему другу, известному в народе как Вялый. Настроение было пресквернейшее, несмотря на прекрасную солнечную новокузнецкую зимнюю погоду, когда каждая сверкающая снежинка так и говорит о радости всего сущего. И тем сам контраст  настроения и внешней жизни увеличивался. Я  четко ощущал, что должен был появиться у него именно в этот день. Это был день десятилетия смерти его матери, Натальи Тимофеевны. Это была превая смерть матерей моих друзей. Отцы умирали с поразительной частотой, будто соревнуясь, кто первым дойдет до финиша. Но первой из матерей стала Наталья Тимофеевна. И в этот день я шел к Вялому уже не как теоретик, потому что помнил, но как практик, который месяц тому назад похоронил уже свою мать.

Мы сели на кухне. Не для того, чтоб пить, а чтоб именно помянуть. Цель была достигнута. Мы просто беседовали. Беседа довольно быстро, но плавно перешла с темы похорон на какую-то житейскую, вроде того, кто что послушал новенького и что из этого понравилось. Понятно, что за четыре с половиной года я изрядно подзабыл то, что меня тогда впечатлило. И вот говорим мы, а у каждого из нас внутри растет что-то непонятное, тяжелое. Почему я говорю "нас"? У меня. У меня растет.  Не у него.

У меня росло весь этот месяц, который я провел в родном городе. Росло на смычке безграничной печали по матери и не менее безграничной радости от встречи с родными и любимыми мордами моих друзей, с которыми давненько не виделся.

И настолько меня эта пограничность состояния настигла, что даже то, что начал ощущать сумасхождение. И вроде бы улыбаюсь, а не улыбка, радуюсь, а не радостно, вроде люблю, а терпеть не могу. И ведь знаю, что люблю, а терпеть не могу. Не потому что не люблю, а потому что места для любви нет. Есть я, битком набитый чем-то, что не мог извергнуть от любви ли, от жалости к окружающим. Набралось внутри какого-то духа облако, точнее туча, а выйти никак не может. И ведь хочется улыбнуться. И улыбаюсь, потому что рад видеть, действительно рад, но лучше бы завыть как собака, да ведь правила не позволяют.

И вот сидим с Вялым, беседуем. И понимаю я, что чутка могу тучу свою выпустить, потому что накопилось, потому что рвется, а человек-то родной, поди не обидится если я хоть немного собой побуду.

И решил я побыть собой, не веселеньким занудой, каким меня принято было считать, а собой, но с другой стороны, мрачной скотиной со своей гнусной точкой зрения.

И вот говорит мне Вялый про какую-то группу, а я ему неожиданно, скорее всего для него неожиданно:
- Говно.
- Да ты что? Это ж очень круто!
- Говно. Знаешь, я тут шел к тебе и думал. У меня родилась теория говна. Все говно.

Прямо скажем, очень конечно свеженькая идея. Ха-ха. Все говно. Ну подумаешь? И ведь я всегда был далек от панка как такового. Но вот то ли время пришло, то ли стечение обстоятельств сложилось И мен я понесло.

- Дело не в том, что все говно, но все говно.
- И музыка?
- И музыка.
- И Битлз?
- И Битлз, - сказал я, как человек искренне и беспредельно любящий их музыку, но уставший в тот момент от них, потому что их продолжение просто физически не возможно, потому что сорок лет как нет Битлз, нет новых Сержантов, Револьверов и Вечеров трудного дня. И их больше не будет. И хоть есть эти записи, которые были когда-то свежачком, стали уже не то, чтоб спелыми плодами, а гнилыми отходами, падалью, перегноем, сартровскими полуразложившимися бумажками, которые приятно достать из лужи и мусолить их пальцами до полного распада их структуры. Они стали говном. Но говном не беспричинным, но связаным, продложенным во времени. Они стали почвой для радости. Питательной средой новых попыток создать какую-то неуниверсальную радость... Ведь только идеал может быть универсальной радостью. А если радость не такая уж универсальная, то есть не для всех и не для каждого, то это и не идеал. Даже если большинство будет говорить, что идеал, то все равно этот идеал будет говном... Единственным идеалом, от которого еще никто из живущих на этой земле не устал - это воздух. Да и то не для всех.

И вот человек создает себе кусочек радости. Кто-то создает деньги, кто-то пишет картины, кто-то крутит баранку автомобиля, кто-то пишет музыку, кто-то слушает ее, удобряя себя, делая себе такую маленькую радость, которая по факту все равно говно. Для кого-то эта радость будет всегда говном. Но для других это будет гвоно, которое пахнет, а для тебя это говно будет твоей питательной средой. И ты будешь производить так или иначе говно, чтоб питать себя, а если повезет и окружающих, преследую исключительно свои цели, потому что радость все ищут исключительно для себя.

- Так что, все говно?
- Все.
- И дети говно?

Тут я на секунду замялся, уж слишком провокационным был этот вопрос.
- И дети. Никто не рожает детей, спросив у них, не хотите ли вы появиться на этот свет? Все делают детей исключительно для себя, создавая свою радость, питательную среду, говно, создавая для себя мотивацию...

Думаю, что мой друг был немного ошарашен моими суждениями, которые я попытался воспроизвести сейчас. Не буду скрывать, что ход тогдашних мыслей был не таким сумбурным, как то, что я привел сейчас. Не хотел никого эпатировать или обескуражить этим набором знаков, но все же, если вы таки прочитали эти знаки, то надеюсь они сложились в правильном порядке и правильно описали идею, которую не так уж легко сформулировать, с чем вероятно  я и не справился, но получил возможность даставить себе маленькую радость...