Тельняшка. Полоска №11.

michman_acdc — 24.03.2015 Когда я явился на традиционный рапорт, первый, кого я узрел, был Штурбубенин, с несколько застенчивой улыбкой махавший мне рукой.
- Аркадий! Ты же в отпуске! - опешил я.
- Отпуск тоже имеет свойство заканчиваться. - потупил глазки Штурбубенин. - Вот видишь - мне доктор временную шину наложил. И велел выметаться, пока он сдерживает свою фантазию в рамках уголовного законодательства. По его словам, у него в шкафчике с медикаментами есть много такого, что ни одна экспертиза не обнаружит. Не знаю, что он имел в виду.
И правда, одна нога у мичмана была старательно забинтована и обута в большую калошу, что придавало ему несколько комический вид.
Рядом со мной с тяжёлым вздохом опустился мрачный Громобоев, и Беринг приступил к рапорту. Через некоторое время я почувствовал, что старлей толкает меня в бок локтем. Я оглянулся и увидел, что он показывает мне блокнот, на странице которого его нервным почерком было написано: "Убейте Штурбубенина - я плачу". Я с опаской покосился на Аркадия, но он с подчёркнутым выражением заинтересованности на лице слушал Командора, стараясь не пропустить ни слова. Я взял карандаш и написал ниже: "Плачешь или платишь?". "И то, и другое!", едва не сломав грифель, дописал Громобоев.
По окончании рапорта он чуть ли не силой поволок меня обедать, нервно оглядываясь, не ковыляет ли за нами Штурбубенин.
- Да что произошло-то? - спросил я, когда мы разместились за столом.
- Не могу больше! Достал меня Аркадий! - в сердцах воскликнул старлей, воткнув ложку в борщ.
- А сейчас чем? - поинтересовался я. Я давно уже не видел его в таком расстройстве, с тех самых пор, когда он еле успел перехватить топор, которым с криком “Даёшь свободу личности!” его младшая средняя дочь (третья по порядковому номеру) пыталась разрубить виолончель, только что победив на международном конкурсе юных дарований. Трагизм ситуации усугубляло то, что дорогостоящая виолончель была казённой, выданной под поручительство исключительно на конкурс.
- Да нам по немецкому Ольгерд задал написать 15 предложений про то, как мы провели свободный день. Понятное дело, что ему всё равно, насколько правдоподобно мы изложим события, лишь бы правильно времена и падежи согласовали.
- И что ты написал?
- Ну что... Что я встал в 7 утра, сделал зарядку, выпил чашку травяного чаю с пресными галетами...
Тут я немного удивился, зная, что богатырь Громобоев обычно употребляет на завтрак что-нибудь более существенное, например, яичницу из шести яиц с ветчиной, большую тарелку манной каши с изюмом, несколько сдобных булочек с маслом и вареньем и запивает всё это двумя-тремя чашками какао со сливками.
- Потом вышел на пробежку - вёрст пять, не больше. По дороге вытащил из канавы завалившуюся телегу купца Семидрищева, доверху гружёную литыми заготовками бюста Государя-Императора, и спас из колодца тонущего котёнка. После обеда, состоявшего из овощного супа, спаржи с варёной треской и морковного сока, прочёл риторические трактаты Цицерона, все семь, в подлиннике. А вечером дебютировал в роли Одетты в Мариинском театре. Имел большой успех!
- Ну что ж, прекрасный насыщенный день! - одобрил я, усилием воли отгоняя мысленный образ старлея в белоснежной балетной пачке с обнажёнными плечами, делающего фуэте.
- Ну! А этот зануда как давай расспрашивать - а где взять 15 предложений, ничего же не происходило интересного. Ну я ему - так придумай! А он - так это же будет неправда! Я ему - ну и что? А он - а вот ты что написал? Ну и так далее, за рыбу гроши! - кипел старлей. - Святого из себя выведет!
- Ладно, ты хоть поешь по-человечески. Не хватало, чтобы ты ещё здоровье себе гробил из-за него. - посочувствовал я ему. Я знал, что разочарование после рождения четырёх дочерей подряд отразилось на его печени не лучшим образом, и ему приходилось следить за собой. К тому же к своему удивлению я и сам почувствовал себя чуть ли не несчастным из-за неожиданного возвращения одиозного мичмана в строй.
Обед закончился в тягостном молчании, нарушаемом только звяканьем столовых приборов и сокрушённым сопением и вздохами Громобоева.

Вернувшись к себе, я обнаружил письмо от Эдика Шульца, бывшего моего товарища по Корпусу. Эдик был хрупким долговязым мальчиком, мечтательным и ранимым. Я до сих пор не могу понять, что руководило его родителями, когда они решили определить его в Морской Корпус. Офицер был из Эдика, как из Громобоева балерина. Не удивительно, что довольно скоро его родителям пришлось забрать сына домой. Бедный Эдик был не в состоянии поддерживать жесткий распорядок и грубые проказы гардемаринов и сразу стал изгоем и мальчиком для битья. Я старался как мог поддерживать его, но было понятно, что здесь ему не место.

Но и после ухода Эдика из Корпуса мы с Мишкой продолжали дружбу с Шульцем, который и познакомил нас со своими новыми друзьями из городской гимназии, куда родители поместили его для продолжения обучения. Одним из них был Иннокентий Козюльский, пухловатый мальчик с черными, как смоль, волосами и живыми весёлыми глазами. Он же просто Козюля. Кеша увлекался физикой и мечтал стать известным изобретателем. Однажды он притащил к Эдику, в роскошных апартаментах семьи которого мы обычно собирались, когда нам с Мишкой давали увольнительную, здоровенный свёрток. В свёртке оказались какие-то трубки, пакетики, и прочие непонятные вещи.
- Что это? - поинтересовался я.
- Ракета! - важно ответил Козюля. - Сейчас испытывать будем. Айда на балкон!
Мы ринулись за ним. Балкон, скорее даже терраса, был огромным, чем мы и пользовались для своих игр и экспериментов, порой совершенно диких. Кешка уже собирал свою ракету из трубок и приспосабливал к ней кусок бикфордова шнура.
- Куда запускать будем? - спросил я.
- На Луну! - ответил он.
- Так её ж не видно, куда стрелять-то? Промажем же!
- Вот же зануда ты, Лёшка! - возмутился Козюля. - Тогда на Солнце, его прекрасно видно. Устроит?
Но ракета никак не хотела стоять вертикально и заваливалась на бок. Было понятно, что так не пойдёт.
- Надо утяжелить её внизу! - предложил я и кинулся в комнаты за балластом. Эдик побежал за мной.
Первое, что бросилось мне в глаза, были огромные старинные напольные часы, фамильное достояние Шульцев. Большой бронзовый маятник выглядел идеальным утяжелителем. Я решительно двинулся к часам.
- Стой! Ты с ума сошёл! - закричал Эдик, вцепившись в мой гюйс обеими руками.
- А что, нельзя? - удивился я, выдирая воротник из его пальцев и аккуратно расправляя на своих плечах.
- Нельзя! - покраснев, ответил Эдик и почему-то потёр уши.
В конце концов мы решили удовлетвориться малахитовым пресс-папье из кабинета Эдикова отца. Но пуск всё равно не заладился, видимо, какая-то ошибка вкралась в наши расчёты - ракета с грохотом и дымом взвилась вверх и описав дугу врезалась в стену дома напротив, буквально в нескольких дюймах от раскрытого окна. Дальнейшее мне вспоминать до сих пор не хочется, но пятно на стене того дома долго напоминало мне о событиях моего детства.
Теперь же Козюля был подающим надежды физиком и работал заграницей над важными научными проблемами. Но приезжая навестить родных в Петербург, не забывал собрать нас для дружеского общения. Нам тоже было чем поделиться - мы с Мишкой стали офицерами и носили золотые погоны, Валька Рабиндранович стал адвокатом и имел роскошный автомобиль, необходимый ему, по его словам, для солидности и респектабельности, а Эдик отпустил бакенбарды как у Пушкина и служил в крупном банке, куда по протекции его устроили родители.

Прочтя письмо, я полным ходом ринулся искать Хвостовоздвиженского. Мне удалось довольно быстро высвистать его с линкора “Вальяжный”, где он служил.
- Мишка, Козюля приехал! - выпалил я, как только увидел Хвостовоздвиженского.
- Отлично! Когда пьём? - обрадовался он. - И кто ещё будет?
- Рабиндранович, я надеюсь. Ещё как обычно Хитроваров обещался быть. И как обычно скорее всего не придёт, купеческая морда! - вспомнил я содержание письма. - Пока намечено на субботу. В воскресенье у Эдика дежурство в его банке.
- Ну ясное дело! Наш субтильный Голиаф - лучшая охрана банка! Вкладчики могут спать спокойно! - расхохотался Хвостовоздвиженский.
- Именно! А если ещё и лаять научится, пудель наш… - я вспомнил шапку чёрных кудрей, которой очень гордился Эдик. - Ну, я тебя предупредил. Действуй соответственно!

С чувством выполненного долга я распрощался с Хвостовоздвиженским и поспешил присоединиться к своим сослуживцам, с которыми мы устраивали попойку в честь отъезда инженеров-оружейников. Выбор как обычно пал на ближайший кабак. Штурбубенин демонстративно задержался на службе, усиленно делая вид, что заканчивает что-то срочное. Интересно, кого он хотел обмануть?
После того, как все разместились за столом, Беринг произнёс речь, в которой поблагодарил инженеров за поддержку и всемерное участие в решении наших проблем. Инженеры ответили взаимной благодарственной речью.
- Как вам понравилась столичная жизнь? Есть какие-нибудь особые впечатления? - поинтересовался Командор у старшего из инженеров, оружейника из Тулы.
- О да! - важно кивнул тот. - Впечатлений масса!
- Ну расскажите же! - наперебой загалдели присутствующие.
- Охотно! - отозвался инженер и начал. - Обедал я тут вчера в одном трактире напротив собора, на Малом проспекте…
- Вы имеете в виду Храм Благовещения Пресвятой Богородицы? - уточнил Командор.
- Да. Так вот, по улице, неподалёку от этого собора, из последних сил брёл какой-то пьяный. Наконец, не выдержав земного притяжения, он плюхнулся в лужу и заголосил: “Люди! Ну помогите же мне!” На его истошные вопли откликнулся какой-то мастеровой, проходивший мимо с бутылкой пива. Он поднял пьянчужку и прислонил его к стене ближайшего дома, после чего ему пришлось вымыть руки пивом, поскольку этот тип был настолько грязен… Это надо было видеть! - оружейник неодобрительно покачал головой. - Так вот. Этот пьяный не угомонился - упершись рукой в стену, он продолжал громко взывать: “Люди! Ну отведите же меня куда-нибудь! Люди!” Я не знаю, как долго это продолжалось бы, но проходящий мимо молодой господин сказал этому несчастному: “Всё, мужик! Ты пришёл! Ты уже здесь!” И тогда пьянчужка на минуту замолчал, а потом с надрывом завопил: “Спасибо! Вот за это - спасибо!”
- Ну, дальше наблюдать у меня уже не было времени, но и то, что я увидел, меня впечатлило. - закончил рассказчик.
Одобрительные возгласы присутствующих были прерваны появлением Штурбубенина. А вскоре принесли и заказанное пиво.
Некоторое время мы дегустировали пенный напиток и обменивались впечатлениями друг с другом.
- А вот что это у меня такое, кто скажет? - вдруг с возмущением громко спросил Аркадий.
- Это зависит от того, что ты заказал. - мягко усмехнулся Беринг.
- Я заказал вот эту именную новинку от модного пивовара, называется “Ртуть и Свинец”.
- Так, - я заглянул в карточку. - В описании сказано следующее: “подкопченный солод и шесть сортов хмеля”. Что тебя не устраивает?
- Ну вот подмётку… то есть копченость какую-то я чувствую. И ещё какую-то траву… - капризно проговорил Аркадий. - А шесть сортов хмеля где?
- Ну, может это они и есть?
- Ну я не знаааю… - протянул он. - И может их тут вовсе не шесть?
- Кто-нибудь может определить, сколько их тут? - обратился он к собравшимся.
Все по очереди понюхали стакан, но, разумеется, ничего определённого сказать не смогли.
- Как же так? А вдруг не доложили? А ведь дорогое! - расстроено проговорил Штурбубенин. - Может кто-то ещё попробует?
Но тут присутствующие категорически потребовали от Аркадия либо выпить пиво, либо вылить, но тему закрыть.
- Пусть лучше спасибо скажет, что никто ему в пиво не плюнул… - проворчал кто-то за моей спиной, и я понял, что и инженеров наш бравый мичман не оставил равнодушными к своей персоне.
Затем вечеринка пошла своим чередом, и ближе к полуночи мы в отличном настроении вернулись на борт.
Я решил, что наилучшим планом на сегодня будет отход ко сну и приступил к его выполнению. Однако мой мозг начала смутно сверлить мысль, что Штурбубенин ещё покажет мне небо с овчинку, причём в самом ближайшем будущем…

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив