Театр полон

yuri_sh — 25.11.2025

В 1989 году в Средне-Уральском книжном издательстве вышла детская книга сказок чешского автора Милоша Мацоурека (1926-2002). Она называлась «Плохо нарисованная курица» и стала заметным событием в среде тех, кто занимался творчеством для детей. Обратили на неё внимание и в коллективе Свердловской киностудии.

Как-то Елена Тедер, художник по куклам, за плечами которой уже был опыт создания кукольных спектаклей и мультфильмов, обратилась ко мне с просьбой написать сценарий для мультфильма. По сказке Мацуорека «О водопроводном кране, который пел в опере». Задача показалась мне интересной. Через героев Милоша можно было выразить самые острые (для нас, культуртрегеров!) проблемы современности. Шел 1993-й год… К осени сценарий был готов.

Запись из моего рабочего дневника:

«16.09.1993 …Вчера же позвонила Лена Тедер. Худсовет <�Свердловской киностудии> утвердил Мацоурека. Только Бокарев <�Геннадий Бокарев (1934-2012), известный кинодраматург, прозаик> попросил кое-что сократить (Плиту, Холодильник). Убирая сказочное обоснование пожара в театре, считает он, чётче озвучишь основную «линию злобы дня».

Сегодня подготовил новый вариант. Сюжет стал жестче, ясней. Но есть опасность, что выползет на свет и конъюнктурная «линия злобы».

В вещах должен быть современный нерв, но, как и положено нервным волокнам, он должен быть спрятан в плоть антуража, ответвлений сюжета, второстепенных героев. Сказка должна быть лохматой!».

Увы, мультфильм в 1993 году не состоялся. Потом я переключился на новые задачи, и сценарный текст остался лежать в моём архиве. Лишь недавно, занявшись подготовкой «Избранного для детей», я вытащил его на свет Божий. Проблемы, отражённые в нём, никуда не делись и сегодня. Наоборот, стали тотальнее. А с победным маршем Искусственного Интеллекта и повсеместным принижением Человека-творца эти проблемы вообще оказались экзистенциально безвыходными.

ТЕАТР ПОЛОН

(По мотивам сказки Милоша Мацоурека)

ШУМНЫЙ и суетливый городок. Улицы полонены торговыми палатками, расцвечены рекламными огнями. В руках покупателей весело звенят монеты. Яростно потрескивают угли в мангалах у шашлычников. Шкворчат на огне шашлыки.

А посреди этого праздничного великолепия – унылое, облезлое здание. Это оперный театр.

Оперный театр не блещет ложами и далеко на полон. Редкие зрители, зевая, смотрят на сцену с убогими декорациями.

На сцене – седовласый Солист. Внешний вид, скованные движения, растерянное лицо – всё показывает, что его талант на закате.

Талант как солнце: у него тоже есть восход, закат, зенит.

Последняя нота Солиста, профессиональная, но с трудом вытянутая, показывает: от былого величия голоса остались крохи.

Раздаются редкие хлопки. Зрители расходятся.

ТЕАТРАЛЬНЫЕ кресла потягивается, расправляют занемевшие спины. Парочка кресел выходит в фойе. Там снимают рабочие халаты – накидки алого и синего бархата.

– Опять мне не досталось зрителя. И я стояла без работы, – жалуется одно из кресел, розовое.

– Можно подумать, я был занят, – отвечает Синее кресло. Оно швыряет рабочий халат на вешалку и, не проронив ни слова, выходит из театра. Розовое семенит за ним.

КУХНЯ. В раковине – гора немытой посуды. Над посудой завис водопроводный кран. На нём потёртый клеенчатый фартук. Горло, как галстуком, обвязано синей изолентой. Сам себе дирижируя щёткой, Кран напевает арию. Извивается. Раскидывает руки в стороны. Прижимает ладонь к сердцу. Весь он – упоение!

Изредка, спохватываясь, Кран тянет голову к приоткрытой двери...

В ПРИОТКРЫТУЮ дверь видна комната со стереопроигрывателем и пластинками. Всё в паутине. Хозяева – кресла, переодетые в в домашние халаты.

– Опять воет! – раздраженно говорит Синее кресло. – Дождётся у меня!..

– Слишком суров ты к нему, – успокаивает супруга Розовое кресло. – Мы сами виноваты, что он запел. Ведь совсем недавно наш дом был полон хорошей музыки и ярких голосов.

– Вот-вот... Именно поэтому он меня и раздражает, певец из погорелого театра. Он напоминает, что совсем недавно мы любили музыку. В театр вот устроились. А теперь мы её ненавидим!

– Разве мы ненавидим оперу? – грустно спрашивает хозяйка, хотя ответ ясен и самой.

– Да! Всею душой! Потому, что опера не может прокормить! Лучше открыть магазин и чем-нибудь торговать.

– Боюсь, что тогда мы станем ненавидеть себя. Жить без музыки – это… это…

– Не волнуйся! С новой работой придёт новая музыка. Какая-нибудь такая! – и Кресло наобум включает радио.

«Три кусочка, три сосиски у тебя лежали на столе...» – заполняет квартиру вульгарный голос.

ПЕСНЯ слышна и на кухне.

Поперхнувшись водою, кран в ужасе зажимает уши. Хотя и тише, но песня по-прежнему слышна.

Не отнимая от ушей рук, кран выворачивается из своего гнезда, на цыпочках бредёт к двери. Толкает ее ногой.

Тишина.

Кран улыбается – и... Ни капли не сдерживая мощи своего голоса, затягивает арию.

ОТ ГРОМОВОГО голоса сорвалось со стены, упало и разбилось радио.

– Это уже слишком! – гневно восклицает хозяин.

Он врывается на кухню. Хватает Кран за шкирку. Тащит его в прихожую. Пинком выпроваживает за дверь. Кран кубарем летит по ступеньками.

– Ты что?! – это хозяйка. – Нам никогда не нанять нового Крана.

– Мы наймем сто таких... – хмуро отвечает хозяин. – Завтра я открываю магазин.

КРАН поднимается с земли. Вынимает из кармана фартука щётку стряхивает с себя пыль. Швыряет щётку на клумбу.

Уныло бредёт по городу.

Всё громче и громче «музыка» современности: крики торговых зазывал, звон монет, шкворчанье шашлыка...

Над мангалом, который установлен возле оперного театра – сноп искр. Порыв ветра – и искры осыпают обшарпанный фасад оперного театра. Полуоборванная, бьющаяся на ветру афиша вспыхивает. За ней занимается огнём и само театральное здание.

Торговцы, бросив свои дела, стягиваются к горящему театру . Радостно смотрят на огонь из-под своих фирменных фуражек.

– Наконец-то, место освободится, – говорит один из них. – Вместо театра мы раскинем здесь просторный-препросторный рынок

Расталкивая толпу, выбирается на площадь перед горящим театром водопроводный Кран.

НАД СЦЕНОЙ – клубы дыма. Багровые отсветы пляшут на штопаном серебристом занавесе.

На миг в просвете дыма появляется лицо старого Солиста.

– Помогите! – взывает Солист неизвестно к кому. – На помощь!

На его зов из грим-уборной выбегает стайка серебристых краников.

– Что случилось? Что случилось? – взволнованно щебечут они. Не краники – стайка воробьев.

– Вам вымыть руки? Руки? Руки? – перебивают друг друга краники. – Смыть грим? Грим? Грим? Чьив-чьив! Чик-чирик!

– Гасите пожар! – задыхаясь от дыма, взывает Солист.

– Не умеем! Не умеем! Не умеем! Чьив-чьив! Чирик-чик-чик! – и стайка испуганно прячется в уборной.

– Пожар! – кричит Солист во все горло. Голос срывается и переходит на сип.

Солист приваливается к декорациям.

– Это конец! – сипит он.

ВОДОПРОВОДНЫЙ кран испуганно смотрит на языки пламени. Прислушивается к шуму внутри здания. Потом несётся к театральному подъезду. Быстро озирается. Выхватывает из пожарного ящика шланг. Струйка воды течёт еле-еле.

Тогда Кран, как тяжелоатлет, напрягает плечи, выпячивает грудь. Лопаются завязки фартука. Фартук падает не землю, обнажив шорты и майку с надписью «Ла скала».

Неисчерпаемы возможности любого смельчака, если он за кого-то вступился. Лицо-раструб Крана чуть перекошено. Изо рта вырывается мощная струя воды. Кран деловито направляет её то в одну сторону, то в другую.

Пожар понемногу гаснет.

– КАКОЕ спасибо! – выдыхает старый Солист, стряхивая с занавеса хлопья копоти. – Какое-какое спасибо! Какое-какое-какое...

– Да ладно, – смущённо перебивает его кран. – Хорошо, что здание успели спасти!

– Здание-то спасли, – грустно отвечает Солист. – Но театр всё равно горит.

– Где горит? – откликается Кран. И тут же отправляет тонкую струйку в угол, где действительно вновь затлели угли.

– Не горит театр, а прогорает, – сипло поправляется Солист. – Некому петь... некому работать...

– А меня? Возьмите? – Кран замирает.

– Пожалуйста, – равнодушно отвечает Солист. – Хоть кем... Но вряд ли это спасёт театр.

Серебристые краники, которые подглядывают за собеседниками в театральные бинокли, начинают галдеть. Всё громче и громче.

– А мы? А мы? Он пожарный, а не рукомойный! Не рукомойник! Разве он вымоет руки артисту? Позор! Позор! Пускать пожарного в гримёрку – какая глупость!

НЕ ОБРАЩАЯ внимания на завистливый щебет, Кран выходит на середину сцены. Откидывает в сторону руку. Запевает.

Надо ли говорить, как он поёт...

Изумлённый Солист не двигается. Лишь дышит всё глубже и глубже, – отчего начинает колыхаться занавес.

КОГДА Кран замолкает, наступает долгая тишина. Потом из грим-уборной доносится ссора:

– Чур, я новенькому руки мою! Чур, я! Чур, я! Нет, я! Я первая поняла, что он – великий талант! Нет, я первый понял! Чьив-чьив! Чик-чирик!

– Тихо, щебетуны! – сипит Солист, увы, уже бывший Солист. – Не мешайте! Пусть маэстро сосредоточится! Через два часа – начало концерта.

В ТОРГОВЫХ рядах – новая палатка. «Кресла и К» – вывеска над ней. На прилавке разложены товары. На самом видном месте – бархатные рабочие халаты с прикреплёнными к ним ценниками.

Кресла скучают за прилавком. Слушают музыку. «Три кусочка, три сосиски...», конечно.

Покупатели спешат мимо, быстро и целеустремлённо. Случается оживление и среди торговцев. Они один за одним закрывают свои ларьки, киоски, магазинчики... Торопливо вливаются в людской поток.

– Куда? – удивленно спрашивает Розовое кресло одного из прохожих.

– В оперный... – бросает прохожий.

– Странно... – ещё больше удивляется Розовое кресло.

Синее же поясняет:

– Ничего странного. На месте театра будет рынок. Каждому хочется застолбить себе местечко получше. Вот и торопятся. Давай-ка тоже… Чтобы не остаться с носом!

И кресла устремляются к Оперному театру.

ОПЕРНЫЙ театр. И зал полон. И ложи блещут после срочного ремонта.

Кресла пробираются поближе к сцене, чтобы увидеть, что там творится. Сделать это не просто. Слушатели стоят в проходах.

На лицах кресел – смутные воспоминания о молодости, о музыке, связанной с молодостью.

– Помнишь?.. Как будто пятнадцать лет назад... – шепчет одно кресло другому.

Наконец, кресла у сцены.

Декорации праздничны и нарядны.