Танский Чанъань

lishigushi — 25.09.2016

Завладев престолом, суйский¹ Вэнь-ди² приступил к постройке новой столицы, призванной олицетворять мощь и величие его державной власти. Вновь отстроенному городу, получившему название “Дасинчэн”³ — “Город Великого Процветания”, а в танское время ⁴ переименованному в Чанъань⁵ — “Вечное Спокойствие”, суждено было стать в истории Китая классическим образцом средневекового градостроительства.

Причудливое переплетение сакрального и практического, всегда формировавшее облик города в архаических культурах, заявило о себе уже при поисках места для новой столицы. Старый ханьский⁶ Чанъань был отвергнут. Вэнь-ди уверял, что в этом почти заброшенном городе за восемь веков его существования накопилось много дурных поветрий и души умерших будут тревожить в нем живых. Не забывали и о будущих удобствах: советники Вэнь-ди единодушно отмечали трудности водоснабжения в древнем городе.

ворота Миндэмэнь

После многократных гаданий подходящий участок отыскали юго-восточнее ханьского Чанъаня, в низине, окруженной горами. Выбор в данном случае соответствовал традиции градостроительства в Китае, не знавшей городов-акрополей. При выборе места сказывалось влияние геомантии, главной же причиной такой практики было господствующее представление о городе как о центре окружающей местности, неразрывно с ней связанном. Кроме того, на новом месте не было недостатка в питьевой воде.

Новый Чанъань раскинулся на колоссальной территории — около 80 кв. км — и по традиции имел форму, близкую к квадрату, сориентированному по сторонам света. Границей его служили “внешние стены”, построенные, как и прежде, из утрамбованной земли, но впервые в Китае укрепленные кирпичом и тесанным камнем. Протяженность их составляла 9721 м с востока на запад и 8652 м с юга на север, высота достигала 5,3 м, толщина у основания колебалась от 3–5 до 12 и даже 20 м. Также впервые появилось трехчастное деление столицы на Дворцовый город — Гунчэн⁷, Императорский город — Хуанчэн⁸ и Внешний город — Вайчэн⁹ в пределах городской стены.

Обнесенные мощными стенами и разделенные площадью 2750х435 м, Хуанчэн и Гунчэн стали фокусом пространственно-планировочной среды нового Чанъаня. Костяк морфологической структуры города образовывала сетка пересекавшихся под прямым углом улиц: 11 в меридиональном направлении и 14 — в широтном. Ровные, широкие, безукоризненно прямые улицы танского Чанъаня ничуть не напоминали “средневековые улочки”. Внушительнее других выглядели главные улицы города, предназначенные для движения экипажей. Их покрывали белым песком, с VIII в. обсаживали фруктовыми деревьями, а рядом тянулись водосточные канавы шириной до трех метров. Ширина центрального проспекта, который вел от ворот Миндмэнь¹⁰ к Императорскому городу, достигала 150 м и более; периферийные улицы были втрое уже.

Композиция города была подчинена не имевшей прецедента в древности строгой симметрии по центральной оси Юг—Север. Эта симметрия была несколько нарушена после того, как Тайцзун¹¹ отстроил у северо-западной оконечности столицы дворец Дамингун¹² — комплекс жилых и ритуальных построек, разбросанных в парке, среди серпантина прудов, зарослей ив и цветников. С постройкой Дамингуна, ставшего главной резиденцией ханских императоров, и другого императорского парка-дворца, Синцингуна¹³, центр городской композиции сместился к востоку. Общую картину довершала система водных путей, обеспечивавшая подвоз продовольствия, — сеть мелких протоков, водоемов и оз. Цзянцюэчи на юго-восточной окраине города.

план танского Чанъаня

Грандиозностью масштабов и стройным порядком, симметрией и пропорциональностью городского плана строители города стремились внушить мысль о воплощенной в них музыке имперской планиметрии, вселенской гармонии, космологической символики, священной магии чисел. Число ворот в стенах, горизонтальных и вертикальных рядов кварталов символизировало различные отрезки астрономического времени и заставляло вспомнить образцы градостроительства “золотого века” древности. Однако в облике Чанъаня заметны и серьезные отклонения от традиционных норм. Помимо уже отмеченной симметрии, зародившейся лишь в китайско-“варварских” государствах Северных династий, укажем на следующие новшества: дворец непосредственно примыкал к северной стене, а официальные учреждения были сосредоточены в одном квартале от него; наперекор древним канонам рынки находились не севернее, а южнее дворца; новым компонентом городской архитектуры стали буддийские и даосские храмы.

Основной ячейкой города по-прежнему являлись кварталы, образованные прямоугольной сеткой улиц. Каждый из них был опоясан пешеходной дорожкой и обнесен глинобитной стеной высотой до 3 м. Внутри кварталов имелась либо одна улица, проходившая в меридиональном направлении, либо две, пересекавшиеся крест-накрест. За порядком в кварталах следили назначавшиеся властями надзиратели. Ворота квартальных стен на ночь запирались. Среди массы одноликих кварталов выделялись два больших рынка — Восточный “простонародный”, и Западный — более аристократический. На территории каждого из них, равнявшейся приблизительно 2 кв. км, мог разместиться весь средневековый Лондон.

Население Чанъаня было столь же колоссально, как и размеры города. Приводимая танскими современники стандартная цифра 1 млн., по-видимому, соответствовала действительности. Население размещалось неравномерно. Наиболее густо были заселены северные кварталы, примыкавшие к дворцу и рынкам. Южная окраина города оставалась почти необжитой и была занята главным образом под сады, огороды, кладбища, поля для игры в поло и т. д. В окрестностях Чанъаня жилья, вероятно, почти не было, и танские поэты любили подчеркивать контраст между парадной суетой центральных улиц и безлюдными просторами вокруг столицы. Заселялись кварталы в основном по профессиональному и социальному признакам. Знать проживала в западной части города, простой народ обитал к востоку от центральной магистрали. По свидетельству арабского путешественника IX в. Ибн-Ваххаба, в танской столице “простые люди никак не соприкасались с жителями западных кварталов”, и их не пускали в расположенные на западе города парки с каналами.

Как всегда в Китае, город точно отображал общегосударственный порядок и потому должен был нести на себе тяжкое бремя императорского абсолютизма и тщеславия. Трансцендентный символизм “державного правления”, с одной стороны, и тотальный бюрократический контроль — с другой, не позволяли городу развиваться как естественному и самостоятельному организму. Система квартальной застройки превращала его в конгломерат разобщенных коллективов, коммунальная жизнь которых немногим отличалась от жизни сельской общины. Даже в административном отношении Чанъань не составлял единого целого. Центральный проспект делил его на два уезда, помимо городской территории захватывавших обширные пространства за чертой стен. Тем более не представлял Чанъань общности социальной, ни в планировке, ни в архитектуре столицы мы не находим и намека на существование городского центра. Верхи городского общества — аристократия и служилая знать — горожанами себя не сознавали и даже в столице не желали расставаться с деревней. Усилиями некоторых высокопоставленных энтузиастов искусство разбивки парков в стиле “дикой природы” достигло в Чанъане подлинного совершенства.

“Две столицы — всего лишь два дома императора” — гласил эдикт 731 г. Подобное заявление кажется не просто метафорой. Композиция Чанъаня действительно имела нечто общее с традиционной планировкой дома-усадьбы Северного Китая: стоявший напротив главных ворот императорский дворец с парком позади занимал место главного здания, за которым обычно находился сад или огород; жилые районы с их U-образной конфигурацией соответствовали двору и второстепенным боковым постройкам. В доме императора ничто не должно было посягать на самодержавную власть его хозяина. Даже административные здания не отличались от приземистых частных строений. И только многоэтажные буддийские пагоды нарушали однообразный горизонтальный пейзаж столицы.

Имперская “идея” придавила город, хотя не сделала его унылым или безликим. Блеск столичной жизни восхищал современников и пленял сердца поэтов. Но китайские поэты, как известно, воспевали не столько вечное, сколько преходящее, не столько слагали гимны красоте, сколько оплакивали её. Надо признать, что Чанъань мог быть для них неиссякаемым источником вдохновения. Ни в облике, ни в бурлящей жизни столицы почти неразличимо стремление её жителей увековечить свою память. В строительстве повсеместно использовались хрупкие и недолговечные материалы — земля, дерево, глина, сырцовый кирпич, черепица; здания сооружались на скорую руку и с легкостью меняли свое назначение. Характерный пример чанъаньского градостроительства — строительный бум после мятежа Ань Лушаня¹⁴, когда аристократы спешно сооружали аляповатые особняки, прозванные “деревянными чудищами”. Через 15 лет по приказу императора они были снесены. В 810 г. Сянь-цзун отмечал, что многие здания в столице нуждаются в срочном ремонте, но тут же высказывал сомнение в его целесообразности. Чанъань как будто не имел собственного бытия, он служил скорее ареной демонстрации сиюминутного преуспеяния, самовосхваления и проживания жизни. Он был, по выражению А. Райта, “спланированной эфемерностью”.

Стихийные бедствия и разрушения в годы восстания Хуан Чао¹⁵ превратили Чанъань в груду развалин, а время быстро стерло его следы. Сейчас о танском Чанъане напоминают лишь две каменные пагоды. Кстати сказать, буддийские монастыри, служившие в городах средневекового Китая местами массовых празднеств и собраний горожан, был единственными зданиями, которые выполняли некое подобие общественных функций.

Оставить комментарий

Популярные посты:

tescin

Корпоративные подарки с логотипом для клиентов и мероприятий

• Архив