Табакизм

ole_lock_eyes — 08.04.2011 Туда

Через десять минут после того, как я обнаружил, что сигареты у меня кончились, курить захотелось так нестерпимо, что пришлось отрывать свою тощую задницу от компьютера, одеваться, искать (безуспешно) зонт, натягивать капюшон и выползать на тусклый и неприветливый Божий свет.
Во дворе вялый дождь прессует сугробы. Должен бы лить ливнем и кошмарить лежалый грязный снег, а у него кишка тонка, поэтому просто прессует, вяло, как насильник-импотент. Снег сопротивляется. Пишет письма областному прокурору. Течет синими чернилами и разводами собачьей мочи. Ноет. Гаагским судом грозит. Распугал бессмысленных детишек с бабульками и мамашами – никого во дворе нет. Две вороны на мокром тополе задумчиво гадят под себя.
Окошки магазинчика (кажется, обувной, а может, какая-то шмотошня, а может, мебель) на углу затонированы намертво самым братковским образом: никакие свидетельства жизни ни изнутри, ни снаружи не пробиваются. Да и нет там никакой жизни, нет движения воздуха, замерли до рассвета финансовые потоки, а рассвет наступит летом, а пока неопознаваемые торговые точки и запятые меняются в угловом помещении так быстро, что я не успеваю даже вывеску прочитать. Гиблое место.
Если из нашего двора выйти на проспект, обухом по голове шарашит недостроенный «Мордор» - высоченная колокольня нового кафедрального собора. Она изначально была построена из дурацкого темно-красного кирпича, а наверху по ночам горит фонарь – ни дать, ни взять, Багровое Око. Для чего было втискивать здоровый собор, да еще и колокольню в этот пятачок напротив касс Аэрофлота, мне непонятно. Собор даже на восток не удалось развернуть из-за недостатка места, и он ломает строгий параллелизм Воскресенской, Преображенской, Петропавловской и Покровской церквей, расположенных тут же, на проспекте. Мне все время хочется его поправить, подтолкнуть на место, как незадвинутую на полку книжку.
Возле магазина молодежной одежды какие-то таджики грузят в открытую фуру деревянные плечики и металлические вешалки для одежды всегда новой коллекции, которая с первого же дня продается со скидкой 70%, а чего. Таджики все серо-пыльные, все в трениках и пляжных шлепанцах, надетых на носки, как будто их выдернули прямо из дому, прямо от телевизоров, взяли в плен и погнали грузить символику умирающей эпохи ширпотребного гламура. Плечики свалены прямо на грязную мостовую.
Мне навстречу идет длинный пьяный мужик. Он шатается так, что я едва успеваю отскочить и избежать столкновения. Дойдя до конца шестьдесят первого дома, мужик, совершая какой-то неведомый ритуал, разворачивается и идет уже за мной, снова шатаясь, и все-таки пихает меня плечом.
Позади троллейбусной остановки толчется семья. Три молодые женщины, одна пожилая, девочка лет пяти, и по ним абсолютно понятно, что они – семья, настолько они однотипно безвкусно одеты. Это какой-то вопиющий кич, дикарская страсть к ярким несочетаемым цветам и искаженным пропорциям, они похожи на группу клоунов, сорвавшихся с цепи. Мне делается жаль ребенка, в котором некому будет воспитать отвращение к убожеству.
На углу возле ларька «Роспечати» торговка в мужской кепке продает прямо из стоящих на земле ящиков краденые – судя по цене и месту продажи – помидоры, огурцы-переростки,яблоки и помороженные апельсины. Похожие на птиц женщины роются в ящиках, клекочут, выхватывают недомятые помидорки, галдят. От торговки разит метров на пять дешевым прогорклым куревом и пивным перегаром.
Из-под ног выплескивается, как таз помоев, стая голубей. Они местные, макаронские, наглые и прикормленные, грязные до содрогания, похабные и злобные. У меня они такое отвращение вызывают, что пересыхает в горле.
В ларьке около «Роспечати» я покупаю блок «Кента». Немедленно – ох, стыдно-то как, пальцы дрожат! – распечатываю пачку и с наслаждением, с неизъяснимым физиологическим наслаждением закуриваю...
Обратно

…закуриваю и выпускаю дым вверх. На балконе второго этажа стоит дед в распахнутом пальто. На перила перед ним, на его балкон, на крышу магазина бытовой техники садятся голуби, сизые, голубоватые, курлычут, трепещут крыльями. Дед потратил, наверное, не меньше тонны пшена, и птицы признают его за своего: стая кружит над крышей, над остановкой, над улицей и возвращается к балкону. Дед сияет – Король Голубей.
Торговка овощами складывает в белый пакет огурцы, взвешивает его безменом, пакет рвется, огурцы падают. Женщина-покупательница всплескивает руками: «Ну вот, третий пакет подряд!» «А! – кричит торговка, - Бери ты уже так свои огурцы, а то у меня пакетов не хватит!!!» Очередь смеется, подначивает торговку, она беззлобно огрызается.
Девочка в фиолетовой похожей на гусеницу куртке и кирпично-красных штаниках вертится около бабушки, мамы, теток, напевает, крутит в руках обшитую блестками ярко-розовую сумочку. Ей так нравится сумочка, так нравится быть нарядной, она чувствует себя красивой, яркой, как артистка, как звезда, поэтому она поет во весь голос, и никто ее не одергивает, наоборот, взрослые родственницы улыбаются ей, хвалят ее песни, ее сумочку, радуются, что она так выросла и ей скоро в школу…
Возле шестьдесят первого дома все еще курсирует длинный пьяный мужик в синей куртке. Его извилистая траектория, однако, слегка упорядочена: он, видимо, играет в квант, то бишь, изображает куски волны возмущения поля. Главное, попасть в нужный ритм и вовремя уклониться. Мы выписываем такие красивые повороты, чтобы не столкнуться, что удивляется даже этот самый пьяный: он просто дрейфовал, а оказалось – танцует.
Плечики светлого дерева, связанные гроздьями, блестят на проглядывающем сквозь облака солнце. Они легкие, гладкие, их, вероятно, приятно брать в руки, возможно, если одну об другую постукать, они станут звучать, как барабанные палочки, и связки вешалок вызывают к жизни целые сонмы прозрачных образов полуголых барабанщиков… Из фуры спрыгивает на асфальт поразительной красоты таджикский мальчик, совершеннейший эфеб, соединивший в себе все лучшее с востока и с запада, смуглый, кофейный, гибкий, с глазами глупыми, как пуговицы.
Колокольня кафедрального собора, наконец-то выкрашенная в белый цвет, довольно удачный после уродливых красных кирпичей, отбрасывает длинную тень, и я понимаю, что это одна из очень немногих теперь теней на проспекте, оставленных страдающими древофобией городскими реконструкторами.
Я сворачиваю во двор, мельком замечаю свое отражение в тонированных стеклах маленького углового магазинчика, и оно мне нравится. Оно собранное. У него черный френч с монетами вместо пуговиц. Оно улыбается, у него в зубах сигарета, и походка у него приличная: можно на самого себя смотреть на домашнем видео. Черная поверхность непрозрачного стекла придает отражению халявную стильность нецветного доцифрового фото. Зайти что ли, в магазинчик этот, а то опять съедут, так и не узнаю, что в нем продавалось. Вдруг – мечты?
Полосы черного умытого асфальта во дворе блестят на проклюнувшемся солнце, как новенькие. В воздухе отчетливо звучит запах будущих липких тополиных почек. По луже топает, поднимая брызги, разноцветный пупс в резиновых сапожках. На сапожках у него нарисованы лягушачьи глаза, он топает посильнее в лужу и кричит: «Кауаа-кауааа-кауаааа!» и машет растопыренными пальцами, и бабушка хвалит его: «Ой, как хорошо твои лягушатки квакают!»
А дома в аське я увидел сообщение: «Ты говорил, что в пятницу все должны искать себе партнеров, и что у всех в пятницу должен быть секс, потому что иначе это – не пятница» и еще одно, следующее: «Так вот, ты был прав!»
И настроение мое улучшилось.


©Cole Rise

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив