СТАРИКИ 20

tschausy — 10.12.2024 Теги: Гайдар СТАРИКИ

20.

КРОТКАЯ СИЛА ВЕЩЕЙ

Последнее, что перевел Соломон Константинович, был роман «Бабье лето» Адальберта Штифтера, австрийца.
Пронзительный, прощальный — с девятнадцатым веком, с персональностью и подробностью вещей и отношений, с единственностью участи человека. Окутанный осенним солнечным светом и любовью к хрупкости мира и повседневности.
Весь роман — музыкальный гимн «кроткой силе вещей».
Той силе, которая живет в чайнике, закипающем на огне.
В мягкой твердости воздуха, на которое опирается крыло птицы.
В негромком вдохновении бытия.

........................................................................................

Я люблю Европу, - говорил не раз Апт.
Однажды рассказал, что Восточная Германия, еще до объединения, была привлекательней для взгляда и воображения, чем Западная.
Чем?
Удивительное дело — но — старомодностью, провинциальной чистой бедностью.
Тем, что во многом она оставалось еще довоенной, еще как бы даже - до первой мировой - довоенной.
Трамваи, старые телефоны, занавески, звуки...

........................................................................................

Он и сам был в каком-то смысле таким — как Германия до объединения.
Очень небольшой, чуть косящий, беспредельно деликатный, внимательный даже до нежности, с вибрирующим голосом сердечника и острым чувством достоинства.
Но по тому, как летел профиль, по твёрдости подбородка — можно было понять, сколько в нём неочевидной уверенности и собранности.
Ни на одну завиральную «большую» идею его было не купить.
У него был нефальшивый камертон — участь человека, который имеет имя. Был у Апта приятель в Орехово-Зуево, учитель, жертва всех возможных советских кампаний и чисток, ссылок, поражений в правах.
В перестройку тот переехал в Германию, написал о себе маленькую документальную книгу.
В ней не было почти ничего, кроме невозданных мучений, обид, пропавшей растоптанной жизни.
Вот её-то, каждую отдельную неповторимую жизнь, - и совестно было обобщать, подверстывать в реестр убытков.
Оттого и ни за что не осуждал чужое благополучие, обеспеченность.
Егора Гайдара семья Аптов знала с Егорового детства.
На Гайдаре зачем-то я и схлестнулся.
Вот, говорю, тот же Бальцерович. Профессор, скромная квартирка, дешевый автомобиль. Когда провел шоковую капитализацию в Польше, его со всеобщей ненавистью разжаловали из премьеров обратно в профессора. И он вернулся ровно на то место, с которого ушел в большую экономику. В ту же самую квартирку, в то же авто. Ни злотого к рукам не прилипло, ни одной возможностью лично для себя не воспользовался — ни акций, ни фондов, ни счетов, ничего. Если бы Гайдар (или Чубайс) вышел из власти таким же, каким вошел в нее, и потом не воспользовался бы ни одной новой возможностью - все бы поняли бескорыстие. То, что реформы проводил не под себя, ни на миллиметр. И репутация — и самого, и дела - осталась бы незапятнанной. Как минимум с нравственной стороны.
Но Апты не сдали Егора. А почему, зачем? Никто и никогда не может оценить идеализм и т.д.
Екатерина Васильевна всплеснула руками и сказала — теперь Вы с нами не будете дружить...
Но фокус не прошёл и дружить я не перестал.
Собственно, мне уже ясно стало, что эти две биографии — орехово-зуевского мученика и Егора — один и тот же сюжет.
И долг сочувствия и неосуждения распространен на всех живущих.

........................................................................................

С другим Егором — советским поэтом Исаевым — они когда-то, чуть не в конце 50-х, недолго жили в одной коммуналке.
Исаев, парень простой, как-то воспользовался чужой зубной щеткой.
Получив замечание и последнее предупреждение, иронически крякнул — ну, вы и даете, интеллигенция!..

........................................................................................

Литературы в его переводах было прочитано немеряно, еще до встречи. Как сказал недавно мой знакомый — кажется, что всё, что на русский с немецкого — перевел Апт.
Так и было.
И странно было воочию видеть человека, протащившего сквозь свой слух, голос и почерк великие миры и речи.
Ведь резонировать необходимо было и на подтексты, и на весь смысловой корпус произведения, на контексты, не только на дикцию и вокал.
То, что я прочитал лучшего из немецкой прозы ХХ века, - исполнил он. Исполнительский талант особый — не терпящий самодовлеющей виртуозности, самовыражения.
С.К. представлял собой идеальный инструмент — чуткий, отзывчивый, выносливый.
Обыденная и необыденная мудрость,  свободная классичность и здравый смысл никогда не покидали его.
И еще. Чувствовалась в нем некая «опалённость». Словно трагизм, величие, роковые дыхания переводимых — несколько коснулись его духовного состава, тронули жаром и льдом.
Если вспоминаю Кафку, Манна, Гессе, Музиля — вспоминаю и Апта. Что-то в нем осталось от каждого из них.

........................................................................................

Это так... верно, что ли... - что он прожил очень долго, почти девяносто.
Он стоит на пороге, машет рукой, прощаясь, с одновременно ослепительной и страдательной улыбкой, невысокий, почти слепой, и над опаленной головой его витает белоснежный венчик.
Он сам был — одной из кротких сил мира.
И «сила» в нем была явлена не менее «кротости».

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив