Сожитель

dimulenka — 16.02.2010 Никак не идёт у меня из головы вчерашний эфир. А конкретно то, что мущина-сожитель на глазах у матери избивает её ребёнка, а она не просто не вступается, она БОИТСЯ ЗА СЕБЯ. Я уже не говорю о недоступном моему мозгу желании жить с мущиной, который МОЖЕТ ударить твоё дитё. Вообразим приступ внезапного мущинского сумашествия - а она молчит и смотрит на избиение... Типа, он обидится и уйдёт...
Ребята, это хуже, чем "моральное разложение". Это атрофия инстинктов. Я не знаю, как можно выжить в таком состоянии.

В детстве у меня был отчим. Как бы назвала Ирина - сожитель. Хотя, какой сожитель? Муж. Мама даже фамилию его брала. Смешную, кстати, переводимую с немецкого как "обжора". Но он не был обжорой, время было не ожористое. Он был вдовец и у него была дочка-красавица, на год младше меня. Мама тоже вдовствовала.
Мой папа и мама моей сводной сестры ушли из жизни одинаковым трагическим способом. Отчим искал матери для своей дочери. А мама - отца для своего сына. Искали для них сытости, благополучия, воспитания, образования. Искали счастья. Для себя, конечно, тоже немножко. Но это почти одно и то же для родителей. И жизнь по отдельности была тогда нелёгкой, чисто в материальном смысле, что некоторые сейчас склонны легкомысленно недооценивать.
В общем, сошлись два одиночества, очень похожих, которым, казалось бы, невозможно было не сойтись. Отличный сюжет для голливудской мелодрамы с хэппи-эндом. Только жизнь не мелодрама, а хэппи-энды случаются, как правило, только в кино.
Он был из поволжских немцев, из очень строгой семьи. Даже русский язык выучил уже в зрелом возрасте и только благодаря этой строгости и самодисциплине. Это я понял, познакомившись с его старой матерью, которая не знала по-русски ни слова, но которую он боялся, как огня. А уж как я боялся загорелой до черноты хмурой старухи! Чисто пиковая дама. А ещё потому, что не раз сталкивался на предметах его мебели со странными надписями. К примеру, на внутренней стороне дверцы тумбочки было написано - "двёрка" (почему двЁрка?!). А сзади зеркала - "зеркало". То есть, язык он учил, когда уже умел читать и писать по-немецки. А, значит, думал всё равно не по-русски, переводил в голове с немецкого.
Он, например, крутил пальцем у виска, когда я в голос хохотал над "Гекльберри Финном". И говорил: смех без причины - признак дурачины. И повторял эту пословицу по-немецки. Он искренне не понимал самого смысла художественной литературы, не представлял себе, как можно смеяться или плакать над выдуманным. Для чего?
Даже музыку он понимал исключительно, как приспособление для танцев. А танцы -как приспособление для общения с гостями. А гостей - как традицию, для поддержания семейных устоев - так положено. Гости собирались регулярно по воскресеньям. Перед каждым музыкальным номером на магнитофоне (у нас был магнитофон! грюндиг! старенький, правда, но в то время, у большинства и патефон-то считался роскошью) он через микрофон строгим дикторским голосом начитал название каждого танца. "Фокстрот", скажем. Или "танго". Дамы приглашали кавалеров и все чинно танцевали эти самые фокстрот или танго. Смешно сейчас вспоминать и трогательно.
Понятно, он был технарь. Начальник связи на крупнейшем уральском военном заводе. Понятно и его отношение к искусству. Гёте, он видимо, прочесть не успел, а Пушкина уже не счёл жизненно необходимым. Зато все полки были заставлены технической литературой, часто на немецком. И всю её он знал наизусть.
Однажды я на его полке обнаружил даже сексологию четы Кинси на немецком, о которой в Союзе тогда даже говорить считалось непристойным, а немцы, видимо, имели возможность получать подобную литературу из ГДР. Кажется, она называлась "Buch f?r Ehegatten", или как-то похоже, в общем, семейная книга. С картинками и подписями. То есть, он даже к любви относился весьма систематично и пунктуально. А я, благодаря этой книжке, значительно пополнил свои знания не только в области эротики, но и в области языка. Родители были приятно поражены моим упорством по переводу со словарём какой-то зубодробительной немецкой монографии. Они же не знали, что в выдвигаемым с их уходом ящике стола передо мною совсем иная литература.
В их немецкой семье детей было принято пороть. Не больно, но регулярно и пунктуально. Для страха и воспитания, для дисциплины. Регулярность и обязательность была намного важнее боли. Эта же устаревшая традиция перешли и в нашу общую семью. Регулярности сосредотачивались в конце недели. В пятницу - уборка, (для детей стирание пыли) и мытьё. В субботу - проверка дневников и порка. В воскресенье с утра - кино. Естественно, исключительно документальное или научно-популярное, и билет всего 10 копеек, это вам не 25. Вечером - гости с танцами "фокстрота" под магнитофон. Жизнь семьи.
Различия в порке межу мною и сестрою не было никакого. Количество ударов было строго регламентировано. Для экзекуции использовалась специальная резинка, кажется, медицинская, для бандажа. Ей, правда, доставалось больше, но исключительно из-за того, что училась хуже. Особенно по литературе. Она доверяла понятиям отца на этот предмет, а я - нет. Меня уже трудно было перевоспитать. Орали и плакали мы громко, как положено. Не от боли, конечно, а от обиды и страха. От недовольства нами родителей.
Как могла смотреть на это мать? Ведь тут не было гнева и пристрастия. Свою дочь он жалел не больше чем меня. Неужели я должен был не считать её женщиной и матерью, как полагает, Ирина? А, может, об этом стоило бы спросить меня - сына и мужчину? Я помню, что понимал её чувства и не осуждал. Я был готов потерпеть какую-то дурацкую порку, лишь бы маме было спокойно, лишь бы она считала, что у неё нормальная прекрасная семья. Мы, вообще, были очень близки душами, словно одна душа, как я писал в предыдущем посте. Да в общем, наша семья таковой и была. А в семьях бывает всякое, как уговорятся. Семья уже социальная ячейка, где инстинкты и даже чувства играют не главенствующую роль.
Так продолжалось до тех пор, пока моя старшая родная сестра не доложила о семейных традициях бабушке, маме моего папы. Тут-то и началось. Бабушка взъярилась и стала рассуждать примерно как Ирина - инстинктами. Матери был предъявлен ультиматум. Либо он будет пороть только свою дочь, а чужого ребёнка не трогает и пальцем, либо бабушка пойдёт в органы попечения и посадит СОЖИТЕЛЯ в тюрьму. Бабушка и прочие родственники принялись долго расспрашивать меня о подробностях ужасного садизма проклятого фашиста, видно готовились пошить дело. Все разговоры сводились к страшным страданиям несчастного ребёнка, то есть меня. Бранили заодно и бездушную мать.
И я, действительно, страшно страдал. До сих пор душа ноет от этих воспоминаний. Не о порке, которую я почти забыл, о разговорах. Я любил бабушку, был слабым ребёнком, и не нашёл в себе силы и смелости сказать ей, как мне мучительно слышать и рассказывать, судить собственную мать и любимого ею человека. И страдал оттого, что не могу сказать об этом любимой бабушке, боясь её обидеть. Сейчас бы это назвали - ребёнок получил сильнейшую психологическую и моральную травму. Бабушка не сумела и не захотела заметить, что она калечит меня, защищая. Её женский инстинкт защиты ребёнка помутил её светлый разум.
Ей не приходило в голову, что я уже давно прочитал "Гекльбери Финна" и много чего ещё, включая Кинси, и способен сам что-то думать и чувствовать, иметь свои суждение на многие вещи, людей и поступки. Женщины с инстинктами часто пренебрежительно относятся к объектам своей защиты, как к бездумным жертвам. А я был не объект, а субъект. Член своей семьи, сын своей мамы. Только ещё очень слабый и несмелый. Но оттого не менее страдающий. Бабушка не видела страданий, хлестала словами прямо по кровавым ранам моей маленькой душонки, куда там какой-то медицинской резинке. В общем, я едва не сошёл с ума, совершенно серьёзно, с галлюцинациями, о которых никому не рассказывал. Мне уже не с кем было поделиться интимным в этой семье - не было семьи. Даже с балкона хотел сигануть, но, к счастью, я жуткий трус.
Мама между прочим тоже прониклась инстинктами бабушки - формально бабушка была права, и женские её инстинкты - благородны. Но эгоистичны. В очередную субботу мама встала на мою защиту грудью, с гневом, впервые показавшимся мне в моей маме не совсем искренним, лицемерным. Я был разочарован и огорчён, мне было стыдно за неё. Теперь по субботам отчим порол только сестру с той же пунктуальностью и регулярностью. А я перестал для него существовать. Мы с мамой наблюдали экзекуцию сестры, слушали её вопли и плач. Это было неправильно, несправедливо. Мы переглянулись. Нам обоим было стыдно. Но хода назад уже не было. Запретить порку сестры она не могла - это была его традиция, его семья. А нашей семьи уже не был, треснула. И я не мог предложить свою попу под резинку, хоть мне было не жалко.
Семья, конечно, распалась, каждый пошёл своим путём. Фамилию пришлось менять обратно. Несмотря на смешные заскоки отчима, я вспоминаю его с доброй улыбкой и благодарностью. Он таки многому научил меня своими немецкими пословицами - завтра, завтра не сегодня, говорят так все ленивцы. Обязательности, самодисциплине. Я, в отличие от других членов уже моей семьи, физически не умею терять ключи и документы. Благодаря ему.
Я уж не говорю о технике и о том, как всё технически устроене, в том числе и в социальной организации. В 10 летнем возрасте я уже с огромным удовольствием обеспечивал всю трансляцию и телефонную связь в пионерском лагере этого самого уральского завода. Заводил через громкоговорители и заведовал всей музыкой, включая классическую. Был самостоятельным, уважающим себя человеком, мне был по фиг любой тихий час или дурацкая линейка с дурацкими песнями. В это время я с упорством и самодисциплиной занимался на турнике. Один. Без всякого принуждения. И добился таки какого-то даже разряда. Не для кого, для себя. Я был абсолютно свободен, мог идти хоть куда в лес, хоть куда на реку. Мне доверяли, меня уважали. Хотя формально связистом была оформлена та же бабушка. Теперь уже она меня слушалась.
А что значил для меня оставленный им магнитофон! Весь битлз 60х был записан и прослушан именно на нём. Кто знает, тот поймёт, что это значит. И на тот самый микрофон, в который отчим значительно говорил: - "Фокстрот", - я записал свои первые песни. Любовь к искусству отчим отбить у меня был не в силах, да и не стремился - дело дурацкое, своё, личное-частное, лишь бы делу не мешало.

Это я всё совсем не к тому, что детей надо бить - упаси Бог. Я, вообще, противник всяческого насилия. Не надо, ни своих, ни чужих. Но в посте Ирины как-то подспудно подразумевается, что своих-то ещё ничего, можно позволить. А вот если чужой сожитель бьёт твоего ребёнка, то совсем никак, где ваш женский материнский инстинкт. Такое вот инстинктивное неравноправие. А, почему, собственно, не отцовский? И почему инстинкт распространяется только на своих? Может, включить не материнский, а человеческий инстинкт? И голову. И чем в этом смысле отличается женщина от человека? И странное это слово - сожитель. В контексте звучит как ёбарь неприлично. Типа, некий козёл, ради плотских утех с которым, женщина эгоистически жертвует собственными детьми. Или из какого-то иного своего эгоизма - но жертвует. Сколько я знаю женщин, большинство для семьи ищут не столько сексуального партнёра, как, возможно, хотелось бы мужчинам, сколько воспитателя и содержателя её детей. Именно для них, эгоизм здесь ни при чём. Мужчины, между прочим, тоже, только не столь цинично.
Я не знаю, рецептов жизни в семье - у каждого семья своя, со своими традициями и договорённостями. Социальная ячейка, со своей Конституцией и даже кодексом. Где ответственны все, и дети тоже имеют свою голову и чувства. Если что-то позволяют с собой делать, не надо думать, что они так уж беззащитны и бессмысленны. По крайней мере, их личность стоить учитывать, а не считать мебелью, жертвой, объектом.
Вот чего я бы был противник, так это бездумного вмешательства в дела семьи. Как сверху, со стороны социального государства (его законы подразумевают совсем иной социум), так и снизу, со стороны биологических инстинктов - они тоже в этой среде не универсальны, могут принести больше вреда, чем пользы. Я не имею в виду крайние случаи, они случаются не только в семье - везде в обществе и во всех странах, даже в благословенной Америке. Тут, конечно, должен работать закон. Хоть относительно издевательства чужих над своими, хоть своих над чужими, хоть своих над своими. Да и когда мать бьёт своего ребёнка - это как? Она женщина? По крайней мере с инстинктами ли, без инстинктов к этому следует относиться, как минимум одинаково. Как должен относиться просто человек, а не женщина с какими-то инстинктами. Но очень бережно и деликатно. А вот инстинкты, как мне кажется, могут тут только всё запутать мы давно не животные. А ещё большую путаницу привносит какое-то вульгарное понимание семьи. И пошлое слово - сожитель.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив