Смотрю…

galchische — 08.07.2010 ...футбол и вспоминаю, как я "болела" в детстве.
У нас семейка такая была...странная. Самым странным был папа, который на фоне полной нищеты мог купить гармонь, конструкторы и политическую карту мира. Мама, как могла, старалась оставаться сдерживающим фактором. Но иногда и она давала слабину.
Как-то на моих родителей свалилась неслыханная сумма денег - рублей, наверное, восемьдесят, не меньше. Скорее всего, поощрили нефтяников или ветеранов войны, не знаю, какой - Первой мировой или Великой Отечественной, а может, Гражданской - папа подходил под любую категорию. Ну и после ужасных переживаний - что же теперь делать с таким счастьем?! - родители купили диван и телевизор. Телевизор в Максютово в шестидесятые и даже семидесятые годы - это что-то настолько немыслимое, что я даже не знаю, с чем и сравнить. Ну, вот, например, папа научил нашу деревню выращивать сначала репчатый лук, зелень, потом помидоры и даже плодовые кусты и деревья, а потом - фасоль! Фасоль в Максютово - это примерно и есть телевизор. Кстати, только что разбирали шкаф, так там как раз она нашлась - фасоль, которую выращивал еще папа, я ее не выбрасываю - не могу; трогаю руками, перебираю - она гладкая такая, пятнистая, красивая очень.
И телевизор наш первый был ладненький такой, хорошенький. А показывал! - черно-бело, но просто великолепно. Папа еще купил к нему фильтр - пленка такая, которую накладывали сверху на экран, и она как-то преобразовывала картинку так, что та чуть ли не цветной становилась. Телевизор этот поставили на комод, который папа сам смастерил, а диван так, чтобы лежать на нем и смотреть всякие полезные программы. Например, программу "Время" или "Клуб кинопутешественников", парады на Красной площади - обязательно! А уж репортажи с Байконура - вообще привораживало и смотрелось в священной тишине. Это все были передачи, которые мы смотрели вместе. Т.е., знали, что в такой день и в такое время - Клуб путешественников, подгадывали, чтобы скотина была накормлена и напоена к этому часу, и чинно садились вместе на диван.
Диван, замечу, не был просто предметом мебели и местом, на котором можно было сидеть или лежать. Это был предмет и признак культуры, не больше и не меньше. По степени излишности уж точно.
Находилось все это великолепие в «зале» - второй из трех комнат в нашем деревенском доме. Третья была верандой, холодной в зимнее время и с холодным полом в летнее – туда в марте закладывали в погреб слежавшийся снег и получался примерно холодильник до самого августа. В первой комнате располагалось все: печка - впрочем, отдельная печка была и в зале; кухня, столовая на семью с пятью детьми, родительская спальня, место для первичного сохранения малюсеньких телят и…политическая карта мира. Там метров восемь было квадратных, так что хватало на все.
В деревне жизнь начинается каждый день в четыре утра: надо подоить корову и отпустить ее и сотоварищи-овечек в стадо. Зимой еще можно до пяти –шести поспать, а летом – нет, никак. Ну и соответственно спать родители ложились сразу после того, как обиходили скотину и детей – часов в девять-десять вечера.
У нас мама строгая была, не любила, чтобы мы засиживались за телевизором или книгами. А соревнования-то важные случались и ночью! Дверь в зал была, как назло, со стеклом. И нам, но чаще всего мне, потому что старшие уже разъехались по институтам-студенческим отрядам, приходилось изощряться всячески, чтобы, не дай аллах, не разбудить очень чутко спящую маму. Стекло дверное занавешивалось густомаскировочной тканью, закрывалось наглухо, звук ставился на самый шепот и…все равно это смотрение и боление были чудесны. Николай Николаевич Озеров шепотом кричал: гооооооооооол!!!, я шепотом кричала ему в ответ гоооооол! он мне отвечал еще пару раз: гоооооооол! Когда был хоккей, мы перекрикивались свистящим шепотом чаще, там наши больше забивали. А уж серию с канадцами как мы с ним смотрели и комментировали – это ж было нечто неописуемое совершенно!
А вот кто комментировал тот мюнхенский баскетбол с нашими тремя секундами, я не помню. Но все ощущения – провал, ужас, безнадежная надежда и неслыханная победа – все до сих пор при мне. Не мудрено: такую гамму чувств в несколько секунд пережить не всегда дано.
Молча, только с пыхтением, смотрелись лыжные гонки, но смотрелись так, что я до сих пор обрывками помню фрагменты каких-то совершенно доисторических гонок с ярчайшими картинками в голове.
И молча же, но часто с бумажкой и карандашом в руке – записывались номера, места, секунды– я умела тогда писать и читать в почти кромешной темноте. С тех пор я могу по ходу оценить слегонца: этот секунд сорок проиграет – и этот послушно проигрывает сорок секунд.
Послабление от мамы, подозреваю, не без участия папы, давалось на время олимпиад: можно было смотреть так же тихо и замаскированно, но все-таки законно. В каком виде я вставала после ночных просмотров, совершенно не помню, наверное, это никак не влияло на мой юный болельщицкий организм.
Такие были мои максютовские ночные восторженные страдания.
А теперь сижу в отдельной комнате, порыкиваю и покрикиваю вволю на испанцев и немцев и вообще кого хочу и…вспоминаю чудное боление в темноте и сдавленной тишине на диване – знаке культуры – перед черно-белым телевизором «Спутник».

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив