САД

Но этот сад, он был во всем подобен
Священным рощам молодого мира
Гумилев «Эзбекие»

Когда я была маленькой девочкой, мы переехали на улицу Врубеля, дом 5, расположенный в одной трамвайной остановке от метро «Сокол». В обмен на трехкомнатную хрущевку на пр. Вернадского, кооператив на «Аэропорте» и большую денежную доплату «несчастное по своему» семейство отдало нам двухэтажный особняк с семью сотками сада, палисадником и гаражом.

На первом этаже располагались прихожая, совмещенный санузел под лестницей, кабинет, спальня, столовая, пристройка для отопления, от кухни черный ход тремя дверьми отделял гараж. На второй этаж вела полукругом деревянная лестница. Рядом с моей спальней и комнатой братьев пряталась летняя веранда, в ее окна лезла махровая сирень, и можно было лето напролет валяться с книгой на оставшейся от прежних хозяев железной кровати, утопая в перине, приятно пахнущей влажным пером.
Но истинным чудом был сад. Посередине длинной аллеи туй росла гигантская раздвоенная ель. Если верить немецкой сказке, родившийся в воскресную ночь может под подобной елью загадать три желания. Не помню, что я просила, да и жизнь моя еще только начинается не прожита, но сдается, что в самом главном ель меня услышала. В конце сада, где редко ступала нога человека, рос каштан. Первый хозяин дома, агроном, высадил множество яблонь, вишню, дом и гараж окружали заросли махровой сирени. От улицы Саврасова отделял забор с густыми кустами жасмина.

Спустя несколько лет, когда еще казалось, что советская власть нас всех переживет, мы уехали из этого дома, как полагали - безвозвратно, в страну, где вместо сирени в окно врывались крики муэдзина.

О попытке перед отъездом оставить дом Сахарову я знаю со слов отца. Андрей Дмитриевич с женой жили в то время у тещи на ул. Чкалова в двухкомнатной квартире, гостей принимали на кухне. Сахарову и Люсе (Елене Боннэр) наш дом очень понравился, но вселиться в него они могли только путем квартирного обмена. Сам Сахаров был прописан в подмосковном доме, который он уже годы назад оставил своим взрослым детям. Зато у Елены был кооператив в Новогиреево, в котором жил ее сын с женой и ребенком. Проблема состояла в том, что по советским гуманным законам на человека полагалось порядка 9 кв. метров, и для Елены Боннэр с семьей ее сына метраж дома на Врубеля был чрезмерно велик. Справедливый советский суд никогда не утвердил бы подобного обмена. Поэтому отец советской водородной бомбы, имевший право академика на добавочную жилплощадь, подал просьбу прописать его в новогиреевский кооператив. Прописка мужа к жене осуществлялась всегда без разговоров, но в данном случае уже через два часа участковый вернул документы, заявив, что «общественность кооператива протестует против вселения в их дом такого типа, как Сахаров».
Из самых лучших побуждений мой отец, которому очень хотелось что-то сделать ради АДС, посоветовал требовать прописки через суд, но правозащитник отказался (сегодня я думаю, что совершенно правильно), и наше сокровище досталось расторопной московской номенклатуре, кажется, районному архитектору.
Перед самым отъездом у нас провели обыск. Я спрятала от гебешников в штаны мамин крамольный рассказ о Ленине, но наши выездные визы все равно забрали, угрожая, что мы их больше никогда не увидим. Визы все же вернули, мы уехали, и воспоминания о советской действительности не позволяли жалеть о брошенном доме.
А тоска по саду не оставляла.
Много лет прошло до следующего моего появления на улице Врубеля. Дом стоял запустелым, с выбитыми стеклами, в запущенном саду выпивала компания мужчин в майках.

Теперь у меня другой "приусадебный участок", но каждый раз, когда герои любого читаемого мной рассказа, романа или повести «выходят в сад», в моем воображении они всегда оказываются в неувядаемом великолепии сада моего детства.