Родители Асты Нильсен

haez — 19.11.2011 До сих пор нет в сети чудесной книги Асты Нильсен «Безмолвная муза». У книги довольно большой тираж, 30 тыс., достать ее сравнительно просто. Но хочется же – чтобы для всех и во всех концах земли, и к тому же мгновенно, при первом же желании...

Аста подробно рассказывает о своем детстве, о родителях. Эти рассказы обладают собственной, литературной и человеческой, ценностью, в отрыве от того, что это история детства очень талантливой – наверное, гениальной актрисы.

Я сделаю несколько выписок и покажу фотографии и некоторые документы, отсканированные из Bildbiographie, изданной в ГДР в 1981 году, к столетию.

Мне трудно начать эту работу, потому что все кажется – никому не нужно, никому не интересно. Давно забытая актриса, какие-то давно умершие ее родители... Но в этих судьбах – столько правды, столько человеческой глубины. Я вспоминаю якобы смешного «Эмиля из Леннеберги» - сколько бедности, безнадежной нищеты было в жизни тогдашних шведских, норвежских крестьян, а что уж говорить о Ютландии, которая, кажется, была самой нищей и дикой.

И вот оттуда вышли эти люди, с трудом выламываясь из «каменных» условий существования, как смогли, вырастили дочерей – и младшая все-таки смогла взлететь буквально к облакам.
Сколько чуткости в рассказах Асты, сколько любви к людям, сколько понимания!
Если вы будете читать дальше, если прочтете потом (и если я сама решусь и напишу) о старости великой актрисы, то увидите, каким благородным и насыщенным стало ее лицо в последние годы. Есть снимки в сети, в книжке у меня есть еще фотографии, которых в сети пока нет. Меня поражает сравнение лиц матери Асты и самой Асты приблизительно в одном и том же возрасте, т.е. в старости. Насколько замкнута, насколько еще скована мать – немая душа, - настолько величава, раскрыта, поистине насыщенна годами дочь. Целая жизнь работы над собой – но начало этой работе было положено еще до ее рождения, еще родителями.
Об этом я тоже думаю, когда читаю эту историю и рассматриваю эти лица на фотографиях.


АСТА НИЛЬСЕН:
Нас у родителей было двое. Третий, первенец, умер еще годовалым к великому горю матери. Скорбь о нем хоть и утихла, но не проходила у нее многие годы. Помню, как уже взрослой девушкой ходила с матерью навещать его могилку на кладбище в Копенгагене. Каждый год ходила она туда и приносила домой веточку сирени с прекрасного деревца, бережно укрывавшего своим белоснежным великолепием скромную могилку, которая казалась еще меньше из-за цементной оградки...
Пока мы жили в Мальме, мамина сестра каждый год присылала веточку сирени с этой могилы. День-другой она, полузавядшая, томилась на комоде в стакане с водой, потом ее прятали в верхний ящик комода на конфирмационный псалтырь моей матери, и там она оставалась до следующей весны, пока из Копенгагена не присылали новую ветку.



Посмотреть на Яндекс.Фотках
Свидетельство о рождении и о крещении Асты Нильсен.
Мать звали Ида Фредерикка, урожденная Петерсен, род. в 1843 году. Домохозяйка, родилась в Копенгагене.
Отец - рабочий, Йенс Кристиан Нильсен, род.в 1847 году, родом из Ютландии.

Трудно сыскать людей более несхожих, чем мои родители, да, впрочем, как и мы с сестрой... Отец был человеком на редкость тихим и молчаливым, как это вообще свойственно ютландцам. Обычно он был сама кротость, но уж если, бывало, его что-нибудь выведет из себя, чаще всего какой-нибудь пустяк, то он вмиг приходил в совершенную ярость и уже не помнил себя. Эти его редкие вспышки казались впору скорее южанину и, впрочем, вполне соответствовали его внешности – у него были черные, как смоль, гладкие волосы, карие миндалевидные глаза, в которых порой вспыхивал бешеный огонь, совершенно менявший спокойное выражение его правильного, задумчивого лица с матовой смуглой кожей. Над красивыми, тонко очерченными губами красовались холеные лихие усы, которые показывали, что их обладатель неравнодушен к своей внешности, а внешность его и впрямь была весьма замечательной. Роста он был среднего, стройного сложения, необыкновенно хороши были его руки, за которыми он, несмотря на работу, очень следил. Эти руки красноречиво рассказывали о долгих болезнях – у них всегда был такой вид, словно они устало лежат поверх белой простыни.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
1887

Родился отец в безлесных ютландских краях и прожил там первые годы детства. Отца своего он не знал и смутно помнил мать – как она сидит перед низенькой хижиной, а сам он стоит перед ней и сосет ее грудь. Так же смутно помнил он старшего брата, с которым они были похожи, как две капли воды. Едва младшему минуло пять лет, как обоих отдали в пастушата, сперва они пасли хозяйских гусей, потом овец. Работая где придется, все трое разбрелись по дорогам Ютландии и потеряли друг друга из виду. В школе отец никогда не учился, самоучкой выучился шить и вязать и с грехом пополам мог сам заштопать носки. Это самое удивительное, потому что он не имел ни одной пары носков до тех пор, пока его, взрослого уже парня, работника на каком-то хуторе, не призвали в армию и тогда хозяину пришлось обуть его ради поездки в Копенгаген. На военной службе он скоро уразумел, как трудно приходится в жизни неграмотному, и настойчиво стал учиться чтению, счету и письму. У него выработался красивый, мелкий и довольно невыразительный почерк, считал он всегда правильно, но производил расчеты медленно, каким-то непостижимым для окружающих запутанным способом. Что касается чтения, то на моей памяти он ничего, кроме газет, не читал, да и то со стариковской медлительностью. В армии он дослужился до капральского чина и на балу для нижних чинов познакомился с моей матерью.

Не удивительно, что он, человек тихий, робкий, молчаливый, сразу почувствовал влечение к ней – сильной, здоровой девушке, истинной дочери народа – смелой в суждениях, резкой на язычок, пышногрудой, пышнобедрой, бойкой в речах и в поступках, не ведающей никакой скованности. Строгое ее лицо то и дело озарялось певучей улыбкой, звенящим смехом или лукавой простонародной насмешкой. Это крупное, с правильными чертами лицо красивым назвать было нельзя, однако оно было своеобразно и выделялось какой-то значительностью среди остальных лиц. Румянец на нем был не просто во всю щеку, даже ушки у нее были румяные – крошечные, точеные ушки, которые казались слишком нежными и потому, наверное, робко прятались в густых прядях каштановых волос. У ее родителей было десятеро детей, она была вторая...

Отец всей этой детворы <�т.е. отец матери – дед Асты> долгие годы с достоинством носил гордое звание водного смотрителя. Что касается звания, то я знаю только, что в случае пожара он обязан был находиться в определенном районе города... Частенько бывало так, что едва он за бабушкиной широкой спиной погрузится в покой, тишину и темноту ночи, как его насильственно и внезапно возвращало к действительности появление на безлюдных и безмолвных улицах столицы человека, который оглушительно бил в барабан и во всю глотку орал: «Пожар!» Тут, сыпля всеми ругательствами, какие только ему припоминались спросонья, дед шел открывать окно, чтобы спросить у барабанщика, где горит. Если пожар оказывался в его районе, он расталкивал бабушку, чтобы помогла ему одеться. Все эти действия сопровождались такими потоками брани, что просыпалась вся детвора. Дед честил и костил страну, короля, город, суля им провалиться в пекло, так что даже бабушка, которая и сама была не робкого десятка и любила уснащать свою речь цветистыми и сочными выражениями, и та, говорят, принималась креститься.

Блистательный титул водного смотрителя вместе с причитающимся его носителю жалованьем дедушка отшвырнул от себя в миг наивысшего в его жизни самоутверждения.
В городе Копенгагене проектировалось устройство водопровода в жилых домах, и деду предложили должность, соответствующую новым условиям... Да не тут-то было, не таковский был дед Якоб Петерсен, чтобы попасться на удочку крупных капиталистов. Уж он-то знает воду, и тут его никто не надует. Где ж это видано, чтобы вода вдруг сама потекла вверх по этажам? Одним словом, на него город Копенгаген пускай не рассчитывает. Как ни упрашивала его бабушка хорошенько обдумать предложение, раз из семи оставшихся в живых детей четверо еще конфирмовались, он на все ее уговоры только стукнул кулаком по столу и заявил, что прожил жизнь честным человеком и скорей в работный дом пойдет, а жуликом на хорошем жалованье, которому родные дети могут в лицо плюнуть, быть не желает.

Переселяться в работный дом не пришлось – семья переехала в подвал старого дома в Ратушном переулке. Жилец этого дома, статский советник, пожалел бабушку и семерых детей и пристроил деда привратником. С тех пор началась бабушкина власть... В привратницкой всех и вся держала в ежовых рукавицах бабушка. Если взрослые сыновья в гостях у родителей затевали ссору, она их тут же успокаивала оплеухой. Никто у нее и пикнуть не смел, не то чтобы возмутиться, дочери взирали на нее с безграничным восхищением, хотя из них только моя мать применяла впоследствии тот же метод воспитания.

Итак, мои родители поженились. Решено было, что отец останется на военной службе, поскольку никакому ремеслу он не был обучен, а так получал хоть небольшое, да зато верное жалованье. Но судьба распорядилась иначе...
Мамины братья, мастера по плотницкой части, получили хорошие подряды... Как-то раз отец отправился на стройку проведать одного из шуринов. На четвертом этаже строящегося здания дядя хотел что-то показать отцу. Отец ступил на мостки, перекинутые через широкий зазор между двух стен. На них уже стоял подмастерье с ведром извести. Едва отец ступил на мостки, они не выдержали и полетели вниз. Отец с поразительным присутствием духа тут же кинулся навзничь на доски, ногами уперся в одну стену, спиной в другую и таким образом остановил падение метрах в пяти-шести от земли; он удерживал мостки, пока не подоспела помощь, и спас жизнь подмастерью, зато сердце его пострадало от страшного усилия.

С той поры вся жизнь отца стала сплошной цепью страданий. Передышки между болезнями делались все короче: в эти короткие передышки он расцветал от счастья и благодарности за то, что не разлучен с нами; его безграничное терпение поддерживалось горячим желанием назло всем мучениям пожить с нами как можно дольше. Эта беда приключилась за три года до моего рождения. Еще семнадцать долгих лет суждено было ему страдать и вынести столько, что кажется просто выше сил человеческих, а моей жизнерадостной матери выпала тяжкая доля ухаживать за больным, не спать ночами, а днем трудиться, не разгибая спины, чтобы прокормить семью. Она в кровь стирала руки, нанимаясь в богатые дома приходящей прачкой, ползая на коленях, скребла и мыла полы до боли в пояснице, до того, что даже и распрямиться уже не могла и вся скрюченная тащилась домой к больному мужу и больному ребенку... Первенца она потеряла, а второго ребенка, мою сестру <�Йоханну> я ни разу не помню совершенно здоровой...

Я родилась в мрачный период бедности и болезней. Отец был так болен и слаб, что ходить мог только держась за стены, у него не хватило даже сил подержать на руках новорожденного младенца...
Когда я родилась, мама страшно перепугалась. Густая черная грива закрывала мое лицо до кончика носа, мама подумала, что я уродилась без глаз. Но когда акушерка откинула с моего лба волосы, под ними показались глаза такие громадные, что все сразу рассмеялись. Мама с гордостью потом рассказывала, что когда она возила меня в колясочке гулять и кто-нибудь из знакомых, встретив ее на улице, заглядывал в коляску, он тут же вскрикивал и отшатывался, испугавших огромных глаз, смотревших на него с подушек...


Посмотреть на Яндекс.Фотках

Дом в Мальме, где жила семья.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

Мальме в конце 19 в.

Мы переехали в Мальме. Отец тогда был более или менее здоров и смог работать на мельнице, где его начальником был мой дядя... Правда, жалованье отца было так невелико, что маме все-таки приходилось подрабатывать, она латала мешки, а кроме того сдавала одну комнату и стирала для жильцов. Но она все успевала сделать. Всегда она была весела, всегда пела за работой: ведь ее близкие были здоровы и нужда не стучалась в дверь – а большего она и не просила от жизни. Детей своих и дом она содержала в образцовом порядке.

Я помню, как она, бывало, сидит в облаке мучной пыли у окошка в коридоре, а ее прилежные руки латают мешки, которые горой лежат у ее ног. Склонившись над мешками, она сильным чистым голосом распевала народные песни, которые слышала в казино и варьете, ее пенье раздавалось на весь дом. Мама пела даже в минуты грусти, тогда песни были печальны, и пела она тихонько, дрожащим голосом, как бы про себя, а по щекам катились слезы.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Не поверишь, что это была девочка-сорвиголова, которая постоянно то падала в канаву, то разбивала коленки, то ломала и портила вещи - случайно, конечно, за что бывала порота мамой.

Лучше всего помню, какой бывала мама в воскресное утро. Ради праздника она вставала пораньше. Солнце еще не взойдет, а у нас уже вовсю идет уборка, от которой сотрясается весь дом, и слышатся песни из «Капричиозы» и «Мой любимый парнишка» вперемежку со шлепаньем мокрых тряпок, шварканьем половых щеток и звоном кастрюль. А когда мы, дети, выходили на кухню, где пахло уксусом, которым чистили медные котлы и кастрюли, мокрыми намытыми полами и мылом, там уже все так и сияло наперебой с моей красивой здоровой матушкой, одетой в серое или коричневое полушерстяное платье, туго натянутое на высокой груди и украшенное вокруг горла узеньким плоеным воротничком из тюля. По воскресеньям она прикалывала на платье старинную золотую брошь с белой жемчужиной в ободке из черной эмали, а густые волнистые с проседью волосы с пробором посередине и завитком на лбу посильней припомаживала.
Когда я родилась, матери было уже сорок лет, и я видела ее только с седыми волосами. Они были очень хороши, и мать по праву ими гордилась. Когда она стояла посреди своей праздничной кухни в клетчатом крахмальном переднике, повязанном вокруг широких бедер, такая прямая, а строгое лицо так и светилось счастьем и гордостью за свой дом и свои силы, она была очень красива...
Не знаю, как при мамином властном характере сложилась бы их жизнь, будь отец здоровым и сильным, но так она складывалась на редкость гармонично...


Посмотреть на Яндекс.Фотках
1895

Было у нас много хороших дней. Главное – дни рождения. Помню я их начиная с третьего. Мама разбудила меня поцелуем, а папа подарил большую тряпичную куклу, он сам ее сшил, и звали ее Лисбет...
После подарков мне подали кофе с печеньем прямо в постель, а пока я завтракала, мама присела ко мне на кровать и по моей просьбе спела мою любимую песню.
У нас с Йоханной были любимые песни, которые запали нам в сердце... Сестра больше всего любила колыбельную про божьих ангелочков, которые «вокруг твоей кроватки стоят» и стерегут сон малютки. Я не раз слышала, как мама, голосом, глухим от слез, пела ее у постели больной сестренки.
А я больше всего любила страшную, трагическую песню, должно быть, из «Карла и Эммы» Эленшлегера, про то, как судьба наказала неверного любовника, который, пробыв много лет на чужбине, возвратился домой и, дойдя до кладбища, увидел, как могильщик выбрасывает из земли кости покинутой Эммы и они глухо стучат о каменную кладбищенскую ограду. Песня начиналась с того, что луна унылым светом озарила жилище мертвецов, когда Карл под липой клялся Эмме в вечной верности. Я любила эту песню и без конца просила маму спеть ее, а уж на день рождения – непременно, и так было до пяти лет.
Мама знала громадное количество стихов и песен, и в каждой было бесконечно много строф. Зимой, когда выдавался свободный часок до прихода отца, она часто сумерничала с нами у печки и читала нам эти заунывно трагические стихи в каком-то своеобразно укачивающем ритме, который очень меня зачаровывал. Комната освещалась только огнем в печи. Йоханна сидела рядом с мамой на детском стульчике, а я на скамеечке у ее ног, положив голову на мамины колени, которые так свежо пахли подсушенным на ветру передником... Эти часы у открытой печи зачаровывали меня, и по сей день они остаются для меня прекраснейшим воспоминанием о моей матери.

<...>Я перешла в новую школу к доброй и приветливой учительнице.
На уроках рукоделия она для развлечения разрешала нам по очереди петь песни, а когда пришел мой черед петь, я выбрала коротенькую и довольно смелую песенку, в которой рассказывалось о том, что старуха у Ноя была сущая ведьма, и в довольно грубых выражениях сообщалось, что она «наделала» ему в сапоги. Когда я дошла до этой вершины повествовании, все девочки громко вздохнули, а мне никогда не приходило в голову, что это неприлично, но учительница не стала поднимать шума, а спокойно спросила меня:
- Кто научил тебя этой песне, Асточка?
- Мама! – ответила я с гордостью.
- Ну хорошо, давайте продолжать. Следующая!..


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста Нильсен школьницей

<...> Отец у нас часто болел, а после болезни неделями не мог выходить из дому, и вот, чтобы скоротать время, он занимался разными поделками, к которым у него был природный талант. Так, он смастерил для меня кукольную комнату, а ко дню рождения, когда мне исполнилось три года, - первую тряпичную куклу. В этой кукле я просто души не чаяла, повсюду носила ее с собой – и на улицу, и во двор. Дело кончилось тем, что она осталась у меня однорукой и одноногой, а в один прекрасный день я забыла ее на телеге с мешками муки; кукла так и не нашлась, я долго о ней горевала.
Я вижу отца как живого – вот он сидит у окошка, выходящего во двор, ноги укутаны желтым полосатым пледом. Бледное красивое лицо со жгучими черными глазами склонилось к прозрачным рукам, которые неторопливо работают иглой или каким-либо другим инструментом.
Одно время он увлекался тем, что процарапывал острым шилом на зеленых стеклянных бутылках незамысловатые рисунки, там были человечки, звери, просто узоры, белыми контурами выступали они на темном фоне. А то еще он шил постельные половички – укладывал цветные длинные лоскутки петлями, пришивал их к мешковине, и получался узорчатый красивый рисунок, - половички выходили толстые и мягкие, как смирнские ковры. Работа была кропотливая, но, при всей ее непритязательности, краски были подобраны красиво, и коврикам не было износу. Отец брался и за более практические дела, например, чинил нашу обувь, но этим он занимался, когда бывал здоров.

<...> Отец из-за своей болезни потерял работу на мельнице, но вскоре его временно взяли на работу – в трамвайный парк на Нерребро. С тех пор вся его жизнь проходила в героических усилиях как-нибудь скрыть свою тяжелую болезнь, если бы это обнаружилось, то не осталось бы ни малейшей надежды получить там постоянное место...

Последние годы жизни отец страдал невыносимо. Смертельно больной, он все-таки пытался держаться на ногах и работать. Чтобы к шести часам быть на работе, они с мамой вставали в четыре. Два часа она его одевала. Он сидел на стуле в общей спальне, а мама, стоя на коленях, одевала его. У ног отца стоял тазик, над которым он часто со стоном наклонялся, и изо рта у него текла какая-то прозрачная жидкость. Мама гладила его руку и терпеливо ждала, когда можно будет продолжать одевание...

В больнице отцу ничем не могли помочь. Профессор читал лекции студентам у его постели, что только увеличивало его страдания... Его... перевели в Эресуннскую больницу, чтобы он окреп и отдохнул на свежем воздухе... Обычно я находила его на скамейке в саду, мама уже была там, вид у него был совсем больной и страшно усталый... Завидев, что я бегу, он встречал меня ласковой и благодарной улыбкой, привлекал к себе и стирал пот с моего лица. Я обнимала его за шею, целовала в мягкие губы, а он каждый раз прижимал меня к себе так нежно и крепко, словно это в последний раз.
Однажды, примчавшись в больницу, я увидела, что они сидят на скамеечке какие-то очень торжественные. У мамы был букетик из клевера, который отец нарвал для нее на лужайке, а папа держал какой-то сверточек. Когда я подошла к ним, он молча протянул мне сверток, в нем оказались серебряные часики.
- Это было тебе к конфирмации, и хотели-то мы золотые, как Йохане, - сказал он, - да теперь у нас на это не хватит деньги, и я решил не ждать, а подарил тебе их сегодня. – Он тихо плакал, я увидела, что мама тоже с трудом удерживает слезы, и поняла, что они уже не надеются, что он доживет до моей конфирмации, которая должна быть через несколько месяцев...


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста Нильсен, 1895

Однажды мне приснилось, будто я сижу на низеньком крылечке дома, в котором мы когда-то жили. Вдруг в дальнем конце улицы сгустился туман, приблизился ко мне, из него вышла смерть в привычном образе скелета с косой и, подойдя ко мне вплотную, молвила: «В следующий четверг!» Тут я проснулась в слезах и рассказала маме свой сон...
Пришел доктор... «О нет, так долго он не протянет. Это может случиться в каждую минуту». Но семнадцатилетние муки отца кончились действительно в ближайший четверг... Он спокойно спал, держа руку матери в своей. Мама не отрывала глаз от его лица, и только когда перестали вздрагивать его усы, она поняла, что он умер... (1895)


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Королевский театр в Копенгагене

Дальше Аста рассказывает о своей мечте – работе в театре. Мама очень не одобряла этой затеи, зато Йоханна поддержала сестру. Мама опять работала поденщицей – мыла полы и стирала белье, это в 50 с лишним лет; Йоханна работала на фабрике по двенадцать часов, а Аста лихорадочно училась. Ей необходимо было учиться, и нашлись люди, которые занимались с ней бескорыстно. За полтора года этих занятий – литература, мифология, поэзия, сценическое искусство, - у нее совершенно изменилось мировоззрение. И еще, пишет она, она теснее сблизилась с сестрой и отдалилась от матери.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста (брюнетка) и Йоханна (блондинка). Йоханна старше на четыре года. У нее было больное сердце, ревматизм, но все же она прожила достаточно долгую жизнь. Сестры всегда дружили. Свои воспоминания - "Безмолвная муза" - Аста посвятила памяти сестры.
В сети есть эта фотография, но я отсканировала в лучшем качестве.


«У меня открылись глаза не только на то, что происходило за кулисами, но и на то, что делалось дома. Я бессознательно начала отталкиваться от той среды, в которой выросла. Я вдруг увидела все уродство, бедность, беременные женщины на лестнице казались мне теперь вульгарными, мужчины – грубыми и отвратительными, глупыми – и те, и другие. Того сочувствия, которое питают к этим кругам другие и которое, казалось бы, должно быть у них друг к другу, здесь и в помине не было – своей ровне перемывали косточки, а тех, кто оказывался ступенькой ниже, пинали ногами. Немолодая девушка, у которой был шестилетний сын, боялась выйти на улицу, потому что соседки встречали ее ядовитыми речами, а над моей матерью смеялись за то, что она носила слепому сигарному мастеру горячую еду. С тех пор, как умерла его жена, он пристрастился к бутылке, однажды не доглядел на фабрике, и ему выжгло глаза. Никто не видел в этом ничего ужасного, раз он сам был виноват, и уж во всяком случае никому в голову не приходило помочь этому человеку. Зато сами эти люди не гнушались ничьей помощью, считая ее в порядке вещей: ведь семья растет, жизнь поэтому становится все трудней. Они размножались как кролики и предоставляли государству заботиться об остальном.
На лестнице вечно стояло ужасное зловоние от прогорклого сала, которое перетапливал владелец мелочной лавки на первом этаже. Чумазые сопливые ребятишки с золотушными лицами орали во дворе, с топотом носились по лестницам или восседали при открытых дверях в отхожих местах напротив дома и публично тужились. С утра до вечера с ближних и дальних домов доносились унылые звуки шарманки.
Я задыхалась в этом окружении и мечтала вырваться из него. Наши родители тоже были небогаты, но никогда не опускались в быту, благодаря тому, что мама, не покладая рук, боролась с судьбой и родители мои считали, что следует иметь столько детей, сколько сам можешь прокормить. Все это давало бы возможность жить в сравнительно нормальных условиях, но болезнь отца все нарушила. Мы жили в этом окружении, точно в плену, здесь моя прелестная нежная сестренка казалась сказочной принцессой среди разбойников, а маму ее трудолюбие делало совершенной противоположностью всем нашим соседкам.
Я мечтала вызволить их из этого мрака и мечтала о том, как мама будет отдыхать в кресле у большого окна с цветами, в которое светит солнце и видно синее море и чайки. Я представляла себе мою изящную сестру в красивых платьях, купленных мною... Но как это сделать? Только настоящая работа в театре могла осуществить мои мечты».


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста в 1902 году, в очередной маленькой комической роли


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста, 1900


Посмотреть на Яндекс.Фотках
1905
Аста в составе "Группы Восьми" (группа молодых актеров) перед началом турне. Она тогда рассчитывала на успех, но настоящий успех пришел к ней позднее.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста, 1905


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Аста, 1910
Заметьте, как она становится красивее, значительнее и как будто моложе с возрастом!
Из ее внешности напрочь ушла всякая заурядность.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

1907 год.
Мама, Аста и Йеста.
Кто такая Йеста? Она родилась 10 июня 1901 года. "Вместо своего случайного отца Йеста заполучила сразу трех матерей: мою маму, сестру Йоханну и меня. Ни одному ребенку не удавалось устроиться в жизни лучше".
Как, при каких обстоятельствах, кто этот "случайный отец" - нигде я не нашла, да и искать, очевидно, нет смысла.
Аста родила себе девочку. Как отнеслась к подобному поступку ее суровая мать, Аста не говорит, но, наверное, полюбила внучку. Куда бы она делась.
Аста считала рождение Йесты самым сильным, самым важным душевным событием своей жизни. Она считала, что для актрисы необходимо иметь детей, это дает неповторимый опыт, незаменимый на сцене и в кино.


Посмотреть на Яндекс.Фотках
1910

<...> (Весной 1912 года, в возрасте 71 года) мама заболела воспалением легких. Сердце у нее и так было слабое, и врач не надеялся на благополучный исход. Мы с сестрой дежурили по ночам в больнице. Мама почти все время была в полном сознании и говорила с нами каким-то странным ласковым голосом. Она очень страдала. Для легких нужны были горячие компрессы, сердце их не выдерживало...
Однажды, дежуря у мамы, я заговорила о будущем. Пока речь шла о ней, она слушала без всякого интереса, но все-таки высказала кое-какие пожелания, очень наивные и ребяческие.
Мамины прилежные руки, натруженные и усталые от работы, лежали поверх простыни, маленькие, какие-то чужие, бледные и худенькие и отдыхали от долгой трудовой жизни. И все-таки мама находила силу, чтобы погладить мою руку, при этом она все старалась мне рассказать, как ее радует мой успех. Я почувствовала, что как бы прощена за все огорчения, которые причинила маме. Она была чересчур слаба, чтобы радоваться за себя, но из последних сил старалась придать мне бодрости.
На следующую ночь ей опять стало хуже... Она протянула руку мне и Йоханне и благодарила за все, что мы для нее сделали.
Только тут я поняла, как жестоко мы заставляли ее страдать от одиночества. Ах, если бы я могла вернуть последние годы и искупить эгоистический протест молодости. Я стояла над нею и держала ее за руку.
- Это мы должны благодарить тебя, мама.
Она только немножко покачала головой и закрыла глаза. Потом снова открыла их и посмотрела на меня:
- Когда я предстану перед Господом, - сказала она, - и он спросит меня, какие добрые дела я сделала за свою жизнь, что я тогда отвечу?
- Ты только покажи свои руки, мама, - сказала я.
- По-твоему, этого довольно?
- Больше чем довольно, мамочка.


Посмотреть на Яндекс.Фотках

По ночам мы с сестрой спали на диване в ее палате. Мама часто просыпалась и стонала от боли, особенно страдала она, когда ей ставили на грудь и спину горячие компрессы. Теперь она стала заговариваться, но нас с сестрой всегда узнавала.
После нескольких ночных дежурств профессор запретил нам оставаться у нее на ночь, ему казалось, что это волнует ее, и посоветовал доверить ночные дежурства сиделке. Но после первой же ночи нас рано утром вызвали в больницу.
Когда я пришла, мамочка лежала на кровати тихая и восковая, с черным крестом на груди. Сиделка стояла возле нее с каменным лицом. Я нагнулась и поцеловала мамин бледный лоб, он был еще теплый и влажный...
К вечеру она уже лежала в гробу в больничной часовне. Мы принесли сирень. Это были ее любимые цветы. Мы не сразу узнали ее: такой маленькой и худенькой она стала. Казалось, она шептала нам, как одинока была в последние годы по нашей вине. Поздно, ничего не поделаешь. И слишком поздно просить прощения. Безнадежно поздно. Не вечный ли это, постоянно повторяющийся вопль молодости над гробом родителей?

Оставить комментарий

Популярные посты:

• По теме
• Архив