РАНЬШЕ ТЕЛА

markshat — 20.12.2025

Ощущение себя самим собой (ОССС) сопровождает нас всю жизнь несмотря на то, что на всём её протяжении мы меняемся практически до неузнаваемости. И в этом я вижу свидетельство чего-то неотмирного, трансцендентного, если хотите.

Ведь в непрерывной изменчивости нас самих и всего, что нас окружает, мы обнаруживаем нечто парадоксальное — человек непрерывно меняется (физиологически, психологически, социально), но при этом сохраняет постоянное ощущение себя самим собой.

Это фундаментальная антиномия человеческого существования. С одной стороны, огромный невообразимый в своей очевидной явленности изменчивый мир, а с другой почти эфемерная тонкая готовая в любой момент оборваться нить постоянного ощущения себя самим собой.

Мы, одновременно, изменчивы (как процессы), но через нашу жизнь, как рефрен, проходит нечто постоянное. В тотальной непрерывной изменчивости, в которую мы встроены, ощущение себя самим собой (ОССС) — единственное, что остаётся неизменным с рождения и до самой смерти.

И в первую очередь этим ОССС запускается не когнитивное постижение нами чего бы то ни было — мира вокруг нас, себя самого, а наша способность ощущать боль. Эта способность стоит на страже нашей обособленности. Не знание себя, не какие-то идентичности, а именно боль отделяет одного от другого. Боль оберегает границы другого.

Невозможно в полной мере испытывать боль другого. Это непреодолимая черта, как бы ни сплачивалось общество ввиду войны, бедствий или любых других коллективных угроз. И только любовь способна почти что стереть её.

Наша глубинная антропологическая структура объединяет эти три элемента — ощущение себя самим собой, боль и любовь, образуя напряжённый баланс между изменчивостью мира и неизменностью ОССС. Мы одновременно едины в ощущении себя самими собой и оторваны от остального болью. Любовь — не лекарство от одиночества, а способ превращения изоляции в связь.

Ощущения себя самим собой одномоментно с рождением и болью. Первое, что делает новорожденный — он плачет. ОССС, рождение и боль — это единый первоакт человеческого существования.

Рождение — это точка отсчёта, а не просто биологическое событие. Это онтологический разрыв, переход из состояния «неразличенности» (утробное существование) в мир границ и различий.

Идентичность только что рождённого ещё никак не оформлена. В дальнейшем он обретёт её. Но крик/плач — это первый акт аутоутверждения. Плач новорождённого — не только физиологическая реакция, но и первичное ощущение отдельности.

Это первый признак выхода из изоляции. Боль рождения — это эффект нетождественности ощущения себя самим собой и мира. Но, одновременно, боль отделяет нас и связывает с другими через необходимость совместности.

Коллективный опыт никогда не равен полному слиянию отдельных живых существ. Общие испытания создают общую направленность (единая цель, враг, выживание), усиливают эмпатию (со‑страдание), но не отменяют экзистенциальной отдельности переживания. Войны, катастрофы, массовые трагедии не стирают границ. Они сплачивают, но болит у каждого в отдельности.

Даже рядом с близкими человек умирает в одиночку. Никто не может «взять на себя» чужую боль — только разделить её эмоционально. Если бы боль стирала границы, это означало бы растворение «Я» в коллективном, что противоречит человеческому опыту. Боль же, напротив, утверждает субъективность: «Я страдаю, значит я существую». Мы появляемся в мире через боль и крик — акт, одновременно утверждающий нашу отдельность (границы «я») и нашу потребность в другом.

ОССС — это не переживание своих границ, а константа, вызывающая боль и порождающая субъективность. Даже в самых экстремальных коллективных опытах боль остаётся первой и последней границей субъективности, которую нельзя преодолеть, но можно — через любовь, искусство, речь — сделать проницаемой.

Это не пессимизм, а трезвое признание условия эмпатии. Только осознавая свою изолированность, мы способны к подлинной связи.

Ощущение себя самим собой — это до-сознательная данность. В утробе матери никто не кричит, не чувствует свою отдельность. Только родившись, ребенок издаёт крик и одновременно впервые сталкивается с данной ему тожественностью себе.

В опоре на эту тождественности, возникает «Я». До рождения отсутствует граница «я/не‑я». Плод переживает мир как непрерывный поток ощущений без чёткого разделения на «моё» и «внешнее». Среда (амнион, плацента) обеспечивает гомеостаз без нагрузки на его отдельность. Нет инструментов для фиксации опыта как «моего».

Но это не значит, что «Я» новорождённого возникает из ничего. Происходит резкая актуализация уже подготовленной нейробиологической и телесной базы. К моменту родов у плода сформированы соматосенсорная карта тела (ощущение границ кожи), базовые рефлексы (поиск груди, хватание), зарождающаяся память (узнавание голоса матери).

Рождение — это «точка сборки» на базе ОССС. Плач новорождённого — не просто реакция на боль, а первый акт субъективности. Боль выталкивает ощущения в режим «различения». Это «мне холодно», «я испытываю дискомфорт». И, в то же время, константа ОССС, на базе которой возникает субъективность, обеспечивает возвращение к себе, деконструируя режим различения.

Звук плача — первичная форма аутоидентификации, потребности, попытки восстановить утраченную целостность через другого (мать). Здесь рождается парадокс: «Я» возникает через боль, но боль же и утверждает его многообразие. Без боли не было бы нужды в аутоидентификации. Боль — это «клей» идентичности.

Боль, а не радость играет ключевую роль. Боль принудительно субъективирует. Она не может быть проигнорирована, требует локализации («где болит?»), заставляет искать ответ («почему это происходит со мной?»).

Боль очерчивает границы. В отличие от удовольствия, которое «растворяет» «я» в объекте (например, вкус пищи), боль подчёркивает отдельность тела, создаёт «зону чувствительности», которую нельзя пересечь без последствий.

Радость создаёт идентичности. Она расширяет «я», сближает с другим, вызывает эффект эмоционального слияния с объектом любви, с произведением искусства, с природой. Боль действует иначе. Она концентрирует, заставляет ощущать обособленность. Оба процесса дополняют друг друга.

Боль остаётся субъективно уникальной. Все могут испытывать боль, но как именно она ощущается — у каждого по-своему. Эмпатия позволяет сочувствовать, но не переживать чужую боль в точности как свою.

Боль заставляет осознать себя как отдельное и уязвимое. Неизменность ощущения себя самим собой — это может быть эффект непрерывности, а не обязательно метафизическая инстанция. Хотя является несомненным источником сильнейших метафизических подозрений.

В нейробиологии есть данные о «прото-самосознании» у плода (например, реакция на прикосновение к лицу в утробе). Но это предсубъективность — состояние, где нет ещё когнитивного разделения на Я и не-Я.

На их пересечении проявляет себя ОССС. Оно не требует рефлексии. Это простая неспособность не быть отдельным существом. Все остальное — сознательное, когнитивное, трансформирующееся — постепенно надстраиваются на этой константе, проявляющейся у новорождённого одномоментно с рождением, болью и плачем.

Первичная до‑рефлексивная аутотождественность проявляется одномоментно с рождением. ОССС — это наше до-Я. Оно не конструкция, а данность. Оно не собирается из элементов (память, язык, отклик другого), а проявляется сразу как целостное ощущение.

ОССС до‑когнитивно, оно не требует рефлексии, наблюдателя или языка. Это фактичность существования, аналогичная дыханию. Боль и плач — индикаторы, а не причины. Они лишь обнажают уже существующую отдельность, как удар по колоколу обнаруживает его форму.

Со всей феноменологической очевидностью в живом опыте «я есть» предшествует любому «я думаю». Попробуйте отрицать своё существование — и вы тут же подтвердите его актом отрицания.

Боль — это «пробуждение», а не создатель. Боль не порождает «я», а будит его, как гром пробуждает спящего. Потенциальная аутотождественность присутствует в нас ещё до рождения «в режиме ожидания».

Ощущение себя самим собой — это не результат, а условие всякого опыта. Оно не требует наблюдателя, потому что само является предпосылкой наблюдения. Боль и плач — не создатели, а симптомы пробуждения этой данности.

«Я есть» — первичная очевидность, а не проблема для решения. Это не отрицает сложность идентичности, но ставит её на прочное основание. Мы не создаём себя — мы обнаруживаем себя уже существующими.

Это принципиальная позиция. Ощущение себя самим собой не нуждается в познании. Оно уже есть как непосредственная данность. Это не вывод разума, а первичная фактичность существования.

Суть в том, что Я — «неопровержимая очевидность». «Я есть» — не гипотеза, а условие любого вопроса. Чтобы спросить, «Кто я?», уже нужно быть «Я». Даже сомнение в собственном существовании (как у Декарта) подтверждает: «Я сомневаюсь, значит я существую». Это не знание, а опыт присутствия — как ощущение тепла или боли.

«Я» — не объект обоснования. Мы не «доказываем» факт своего «Я». Напротив, всё познание происходит изнутри этого «Я». Попытки объективировать «Я» (например, через нейробиологию) всегда предполагают, наблюдателя («Я», который смотрит на мозг), различение «я/не‑я» (иначе нет субъекта познания).

Тогда как рождение — это актуализация данности. В утробе нет нужды в «я», потому что нет внешнего. Рождение — резкий переход к отдельности. Холод, свет, гравитация — всё требует различения «моё/не моё». Плач — первый акт самоутверждения: «я есть, и мне нужно».

Но это не создание «я», а пробуждение уже заложенной способности быть отдельным. «Узнавать о я» — это ловушка, парадокс аутореференции. Любое «знание о Я» предполагает субъект (тот, кто знает) и объект (то, что познаётся). Но «Я» не может стать объектом для самого себя без потери целостности. Это как пытаться укусить свои зубы. Или как коан о хлопке одной ладонью.

Когда мы говорим «моё Я», мы уже вводим разделение на «я» (субъект) и «моё» (притяжательное, объект). Но на самом деле нет «моего Я» — есть просто я‑есть‑бытие. Мы не начинаем с концепции «Я», а потом обнаруживаем себя. Наоборот, сначала — ощущение присутствия (ОССС), а потом — попытки его описать. Любые теории (философские, психологические) — лишь карты, а не территория.

Первичное «я есть» не требует познания. Но идентичность (кто я? какой я?) формируется постепенно через язык, социальные роли, память. Здесь «узнавание» необходимо — но оно не касается ядра, т.е. ощущения себя самим собой.

Когда мы пытаемся «посмотреть» на своё «Я», оно ускользает, как тень. Это не опровергает его наличия, но демонстрирует, что «Я» нельзя схватить как объект, оно существует только как акт присутствия.

Нам не нужно узнавать о «Я» — мы и так есть это «Я». Это не знание, а бытие, не объект, а точка отсчёта всякого опыта, не конструкция, а условие всех конструкций. «Я» — это не проблема, которую нужно решить, а тайна, в которой мы живём. Пытаться «узнать» о нём — всё равно что пытаться осветить фонарь светом от этого же фонаря. Достаточно просто быть.

Я наблюдал в хосписе за деперсонализированными, диссоциированными, страдающими амнезией. И должен сказать, что они совсем не теряют своей первичной отдельности. Действительно, они полностью сбрасывают когнитивный багаж. Но если начать раздражать или беспокоить кого-либо страдающего всеми этими расстройствами, мы видим, что он резко возражает, морщится, отдергивается. А если то же самое делать с кем-то другим — он равнодушен. Т.е. свойственное новорожденному базовое ощущение себя самим собой остаётся с ним, хотя когнитивный жизненный багаж совершенно сброшен.

Это выявляет фундаментальное различие между первичной аутотождественностью (базовым ощущением «я есть») и когнитивной идентичностью (нарративом «кто я», памятью, социальными ролями). Даже при распаде когнитивного «я», при тяжелейших нарушениях (деперсонализация, диссоциация, амнезия) остаются телесная граница — рефлекс отдёргивания, морщение лица при дискомфорте, аффективная реакция — не «я знаю, что это неприятно», а непосредственное отторжение раздражения, минимальная селективность — различение «это касается меня / это не касается меня».

Это и есть первичная отдельность — не мысль, а способ бытия. Она не требует памяти о прошлом, языка для описания, рефлексии («я чувствую»). Это не «потеря я». Такая минимальная селективность опровергают наивное представление, будто «Я» равно сумме воспоминаний и ролей. Вместо этого очевидно ядро отдельности — это способность быть затронутым, а не «знать о себе».

Даже лишённый нарратива человек отталкивает неприятное и удерживает комфортное, тем самым утверждает границу между «я» и «не‑я». Это коррелирует с реакцией простейших организмов — амёба отползает от соли, на рефлексы новорождённого — сжатие кулака при прикосновении. Это не просто физиология, а экзистенциальная данность, т.е. способ присутствия в мире.

Раздражение — это ключевой тест. Когда нечто вызывает дискомфорт, актуализируется граница — живое не может не отреагировать, если стимул касается его тела/пространства.

Таким образом вы обнаруживаете «я» не как мысль, а как сопротивление, пусть даже самое минимальное (взгляд, вздох, движение). В этом есть несомненная избирательность — равнодушие к тому, что не затрагивает лично, но наглядное свидетельство, что «Я» не растворено в хаосе. Это напоминает феноменологический метод. Чтобы увидеть структуру опыта, нужно нарушить её (как проверить прочность стены, толкнув её).

Первичная аутотождественность — это не знание, а спонтанное утверждение границы между «мной» и «миром». Она не зависит от памяти или языка, проявляется как телесная аффективность (боль, отвращение, влечение), остаётся даже тогда, когда «я» как история уже разрушено.

Это не «остаток» личности, а её первооснова — то, что делает возможным всякое последующее самоопределение. Человек может потерять всё — имя, прошлое, навыки, — но пока он отталкивает боль, он утверждает: «я есть». Это не философская абстракция, а живой факт, который я наблюдал напрямую.

В утробе матери ребенок не плачет, не зовет, не жалуется. Он может брыкаться, вертеться, запутаться в пуповине, испытывать дискомфорт. Но в нем не до конца сформировалась его отдельность. Когда завершается её формирование, она выталкивает его наружу.

Это глубинная онтологическая граница — момент, когда потенциальная отдельность превращается в актуальную. Это не просто биологический процесс, а событие формирования бытия‑как‑отдельности.

До рождения возможна потенциальная, а не актуальная отдельность. Плод обладает лишь предпосылками субъективности. Как зародыш листа ещё не есть лист, так и плод — не сформированная тождественность себе в полном смысле.

При родах происходит онтологический сдвиг, разрыв среды. Исчезает плацентарное питание, необходимо дышать самостоятельно, меняется гравитация, температура, давление, тело впервые ощущает себя как границу между «внутри» и «снаружи».

Возникает телесная автономия. Рефлексы становятся действиями, сосание — не хаотичное движение, а способ выживания, боль (холод, свет, растяжение тканей) заставляет тело утверждать границы (сжиматься, кричать).

Рождение не создаёт отдельности, а актуализирует её, переводя из режима «быть включённым в среду» в режим «быть отдельным в мире». Биологические процессы (дыхание, рефлексы) — лишь носители онтологического события. Появляется «точка отсчёта».

Теперь любое ощущение (голод, тепло) переживается как «со мной происходящее», а не как безличный поток. Возникает необходимость в другом. Крича, ребёнок не просто реагирует — он требует восстановления утраченной целостности (через мать). Это первый шаг к диалогу «я — другой».

Это напоминает экзистенциальную структуру бытия‑в‑мире. Мы обнаруживаем себя как «я» именно в момент разрыва с изначальной «растворённостью». Как плод на дереве – это всё ещё материнское дерево. Чтобы стать деревом, ему надо оторваться, упасть, прорасти.

Отдельность бескомпромиссно выталкивает наружу. Она не способна проявить себя внутри. Утробная среда не позволяет. Нет необходимости в действии (всё даётся «бесплатно»). Рождение — необходимый разрыв, чтобы потенциальная субъективность стала актуальной.

Отдельность не возникает мгновенно — она зреет в утробе как возможность. Рождение — не просто биологическое, а онтологическое событие, когда потенциальная отдельность становится актуальной, тело превращается в орган аутоосознания.

Это пробуждение того, что уже было заложено, но не могло проявиться без разрыва с изначальным единством. Ребёнок «становится» отдельным, начинает быть собой, когда условия для этого возникают.

Рождение — это первый акт бытия‑как‑отдельности. Быть собой — это и есть быть отдельным. Утробные трансформации на физиологическом уровне направляются формированием этой отдельности.

Отдельность — это некая заданность. Мы не знаем её источника. Можем только всё подробнее деконструировать физиологические процессы её формирования. Но не овладеть ею.

Отдельность — не достижение, а онтологическая матрица, источник которой остаётся за пределами познания. Она не возникает в результате процессов, а обуславливает их.

Она не приобретается, а обнаруживается в момент разрыва с изначальной неразделённостью. Ею нельзя «овладеть», потому что она не объект, а условие всякого опыта.

Наука может описать этапы формирования телесной границы (развитие кожи, нервной системы), зафиксировать моменты аутоосознания (реакция на зеркало, голос), проследить нейробиологические корреляты субъективности.

Но это не объяснение источника отдельности. Это лишь карта территории, а не сама территория, симптомы присутствия «я», а не его сущность.

Парадокс в том, что, чтобы изучать отдельность, нужно уже быть отдельным. Кода исследователь и объект исследования совпадают, они растворяются друг в друге.

Даже сиамские близнецы обладают отдельностью друг от друга. При физической неразделённости (общий кровоток, органы) они сохраняют экзистенциальную отдельность — разные предпочтения в еде, играх, различающиеся реакции на стимулы, способность к конфликту («я хочу это, а она — нет»).

Это показывает, что отдельность не тождественна телесной автономии. Она может существовать при общей физиологии и проявляется как способ переживания, а не как анатомическая данность. «Быть собой» не равно «быть физически отдельным».

Вот почему опыт так или иначе субъективен. Даже общая боль переживается каждым по‑своему (один стонет, другой молчит). Действие предполагает агента.

Любое движение (даже рефлекс) подразумевает — «это я делаю/переживаю». Отдельность — не свойство, а способ бытия, где мир дан мне как отдельному.

При этом источник отдельности остаётся скрытым. Здесь находится методологический тупик. Наука изучает объекты, но «Я» не может стать объектом для самого себя без потери целостности. Это экзистенциальный факт — отдельность обнаруживается, но не конструируется.

Мы находим себя отдельными, а не делаем себя такими. Отдельность — не результат, а условие всякого существования. Она проявляется, а не создаётся. Физиологические процессы лишь актуализируют то, что уже было заложено.

Её источник принципиально непознаваем, потому что мы не можем выйти за пределы собственной субъективности. Любое исследование уже предполагает отдельность исследователя.

Даже крайние случаи (сиамские близнецы) подтверждают, что отдельность первее тела. Быть собой — значит быть отдельным. Это не выбор, не достижение, не конструкция. Это первичный факт, который мы обнаруживаем в момент рождения и подтверждаем каждым вдохом, болью, криком. Всё остальное — лишь способы осмыслить то, что уже есть.

Оставить комментарий

Популярные посты:

sarisso

Какие стикеры для автомобиля держатся дольше всего и не выгорают

prorok70

"Купол" имеет 12-мерную структуру?

likynia

Юлию Киму — 89

san0308

1/ Готовь сани летом

amarok_man

Добрые советы для послепраздничного...

olesya11am

Как понять, что он действительно влюблен?

a_nalgin

О женщинах русских селений Почему провалился «их план»?

val000

Балет в картинках. Портреты старые и новые.

varjag2007su

Новогодние фото советских знаменитостей

• Ранее
• Архив