Путаница

Первый год работы в школе я НЕ вспоминаю с содроганием. Моя память его заблокировала, чтобы я осталась: в своём уме и в этой профессии.
Воспоминания о нём всплывают из тумана обрывочными картинками. Связать картинки воедино я, наверное, смогла бы лишь под гипнозом.
Перед первым уроком было три звонка, как в театр. Назывались "пятиминутный", "одноминутный" и не знаю как. Я начинала урок с первым, пятиминутным, то есть на пять минут раньше, чем надо. Сначала я это делала в стрессе - слышу звонок = начинаю учить, в процессе слышу еще 2 звонка, печалька. Потом в другом стрессе: я так нервничала перед уроком, что не знала, какой собственно звонок прозвенел: первый, второй или третий. Дети выглядели озадаченными, но ничего не говорили. Какие-то подтягивались в течении 5 минут, соответственно, а большинство стало приходить за 5 минут заранее. Они ничего не говорили и ничего не спрашивали. Тому было четыре причины, главная из которых заключалась в том, что, в основной своей массе, это были девятиклассники: они только что перешли в high school - старшую школу, подразумевавшую другое здание, другой распорядок дня, новых учителей и новые предметы. То есть, основная масса думала "значит, так надо"...
"Масса", сидящая передо мной была неоднородна: человек 26 девяти-, десяти-, одиннадцати- и двенадцатиклассников вперемешку. Возникало два вопроса. Как научить языку 26 человек одновременно? Как преподавать одновременно горькому дитяте "почти пятнадцати лет" и здоровому лбу, "почти двадцати"? Эти насущные вопросы я пыталась задать коллегам, но они не смогли ответить, потому что не поняли сути вопросов. Сомнения терзали меня с утра до ночи: я подозревала, что есть какая-то волшебная методика обучения иностранному языку толпы разновозрастных детей, и все её знают, а я нет. Ещё была надежда на методичку, прекрасную тонкую книжку, по умолчанию доступную всем учителям на моей исторической родине, где написано, когда и чему положено учить, и в какой последовательности. Методички не было. Зря я пыталась по-всякому объяснить, что это, чтоб мне её, наконец, выдали (или прóдали, или одолжили) ... Её не было в природе, и с этим знанием предстояло жить. В Америке в целом, и в моей школе в частности учитель имел право совершенно буквально преподавать что угодно, как угодно и в каком угодно объеме, - и называть это "Испанский Первого Уровня". На то, чтобы это осознать до конца, мне понадобилось года три...
После третьего звонка начиналось интересное. По громкоговорителю передавали присягу, и все присягали американскому знамени. Каждый день. В первый раз это произошло так: прозвенел звонок, все дети уже сидели за партами, уставившись на меня в гробовой тишине (да, сотовых телефонов еще не было:)) Я начала урок. Через минуту меня перебил интерком, и голосом секретарши сказал: "Please rise for the Pledge of Allegiance ". Я поняла только: "Пожалуйста, встаньте.." - остальные слова в этом предложении были мне незнакомы. Все дети встали, как по команде, и положили руки на сердце. А потом завертели головами во все стороны. Уверена, выражение моёго лица в этот момент стóило увековечить на фото. Наконец, маленькая девчужка, обладательница ярко-выраженной азиатской внешности и типичных для англичан имени и фамилии, спросила:"А где у вас флаг?" Я сказала:"А у меня нет флага." Частично, это было враньё. Флаг у меня был, я положила его в шкаф, когда раскладывала вещи в выделенном мне кабинете. Я не знала, зачем на стене висел американский флаг, но точно знала, что мне он не нужен, и, подумав, что мой предшественник (или предшественница) был большой патриот, убрала его с глаз долой. Хорошо, что не выкинула! У детей случилось замешательство, и они искали, где бы посмотреть на флаг. Одновременно они хором произносили какую-то заученную речёвку, которой я никогда раньше не слышала. Потом интерком замолчал, и все опять сели и уставились на меня. Я не поняла, что это было и надеялась, что оно не повторится. Зря. К концу недели я подготовила список деликатных вопросов к своей менторше, вроде "а мне надо произносить эту клятву?", "а это не противозаконно, у меня же нет американского гражданства?", "а если дети откажутся произносить?", "а можно пропустить?" и наконец:"а зачем???" Я извлекла из шкафа флаг и водрузила его на стену. Раздобыла текст этой жизнеутверждающей речёвки и заучила его. Испытывая сильные противоречия морально-этического порядка, вставала вместе с детьми, клала руку на сердце, смотрела на флаг и иногда шевелила губами. Радовалась, что клясться в верности флагу надо было только перед первым уроком. Стала опасаться интеркома.
Помимо интеркома у меня в кабинете были телевизор, телефон и компьютер. Телефон иногда звонил посреди урока, и это было сюрреалистично. Какого-нибудь ученика, чью фамилию я не могла произнести надо было отправить туда, куда я не знала, как дойти. Чаще телефон звонил, пока я отсутствовала в кабинете, а потом жалобно мигал весь год накопленными непрослушанными сообщениями. Кода доступа к старым сообщениям у меня не было. К счастью, компьютер тоже не работал весь первый год. Электронная почта могла бы стать той последней каплей, которая бы меня добила... И код для копировальной машины не работал - неизвестный мне главный технолог школы никак не мог грамотно написать или грамотно сократить мою фамилию - и я не имела доступа ни к какой технологии. Может, он(а) надеялся, что я уволюсь за тот год? А потом, видимо, смирился - в следующем году уже всё работало. Как бы то ни было, непривычные и неработающие средства связи в кабинете добавляли ощущения беспомощности.
Уроки длились по 85 минут. За несколько лет до моего устройства на работу какой-то светлой голове из школьного руководства пришло в голову, что если вместо шести коротких уроков (по 60 минут) сделать четыре длинных, дети будут усваивать больше материала. Под лозунгом "Less is More!" ("меньше - это больше!") - не шучу!, эти перемены воплотили в жизнь. Учителя вешались, a время тратилось впустую - поди удержи внимание подростка на чём-нибудь полезном в течении 85 минут! Демократия НЕ победила. Всё решили дисциплина и деньги: переменок (и возможностей пошалить) стало на две меньше, и! следите за моими руками: если уроки длятся по 85 минут, то, значит, испанский у детей будет идти не один год, а один семестр, а это, в свою очередь, значит, что учебников нужно закупать вполовину меньше. Учителя, особенно математики, озадаченные таким подходом, возразили, что 60 минут помножить на 180 дней не равно 85 минут помножить на 90 дей - и дети теряют более 50-ти часов учёбы. Победила экономия денег на учебниках; а учителям математики сказали: читайте лозунг! "Лесс из мор!"
Таким образом, у меня было по три бесконечно длинных урока, с одними и теми же детьми в одно и то же время, каждый день, с понедельника по пятницу. И обязанности по школе во время, свободное от уроков. Моя работа - как на заводе, былa ровненько с 7:45 утра до 2:30 по полудни.
Во время уроков я ждала от детей подвохов: всё же новая молодая учительница - лёгкая мишень для всяких розыгрышей и издёвок. Не в Америке. В основном, дети ставили в тупик совершенно невинными вопросами.
Мои флэшбэки выглядят так:
"Завтра у вас будет тест," - говорю я. Тянет руку азиатская девочка с английским именем (когда-нибудь я пойму, что её удочерили, но это будет не скоро): "А что именно будет в тесте?" "Сейчас они все засмеются", - думаю я, потому что как вообще можно ответить на этот вопрос? Выдерживаю паузу. "Ну, - говорю нерешительно, - всё, что мы до этого выучили..." Мальчик с выбеленными волосами: "А сколько будет вопросов?" А этого я ещё не знаю... "А это будет тест с предложенными вариантами ответов или мне надо будет самому писать? А за ошибки в правописании вы снизите отметку?" - добивает серьёзный мальчик в очках. "Господи", - думаю я, - "может, не тестировать их вообще?"
Посреди моего объяснения по грамматике: "Можно я поточу карандаш?" Взрыв мозга... Какой карандаш? Зачем его точить? Почему нельзя? Зачем спрашивать? Не смеются. Нерешительно говорю: "Да." "А где у вас точилка для карандашей?" Беспомощно озираюсь... "А вон она!" - оказывается, этот странный металлический предмет с ручкой, прибитый к стене в углу - есть точилка... Ждём, пока поточит. Грохот от этой допотопной точилки стоит невероятный. Грифель ломается, и не раз. У меня есть время подумать о карандашах... Они всё пишут карандашами. У них нет ручек. На отдельно взятых листках бумаги. У них нет тетрадей. У меня ощущение, что я на каком-то странном уроке черчения, где главная цель присутствующих - ничего не запомнить... Забыла, что объясняла.
Наконец, классика жанра. Середина урока. Руку тянет высокий 12-классник, на 4 года младше меня. "Да?" - "Можно мне сходить в туалет?" Застываю и жду гомерического хохота. Фраза настолько разительно отличается от принятого в моей культуре "Можно выйти?", что разрыва шаблона становится не избежать. Прокручиваю в голове варианты ответов: "По-большому или по-маленькому?", "Тебе нужна помощь?", "Ты шутишь?" Удерживаюсь, чтобы не расхохотаться (а потом случайно не расплакаться:)) Выдавливаю из себя: "Да." - "А где у вас пасс?" - невозмутимо продолжает парень. "Бля," - устало думаю я матом, - "надо сегодня же узнать, что такое "пасс" и что с ним делают в мужском туалете..."