Пульс нитевидный

топ 100 блогов valery_kichin22.04.2010

Писать об «Утомленных солнцем-2» практически невозможно. Бабочка, мохнатый шмель, какающий фашист, макание Сталина в крем, ключ от минской квартиры на танковой гусенице, орущие человеческие обрубки и фронтовой стриптиз Нади Михалковой – эти немногие аттракционы фильма описаны во всех отзывах первых зрителей, посетивших кремлевскую премьеру. А больше там ничего нет.

Это главный шок картины: нет ровно ничего, о чем можно было бы говорить всерьез. На экране три часа суетится человеческое месиво, и отдельные лица в нем можно вспомнить не потому, что врезались в память, а потому, что это лица популярных актеров, которых там собрано рекордное количество. В этой суете, в этом копошении нет развития, нет интриги, и я не представляю себе зрителя, который захочет узнать, чем все кончится в третьей части – в обещанной «Цитадели».

А главное – там нет Михалкова. Того действительно талантливого режиссера, которого мы знали по «Рабе любви», «Неоконченной пьесе», «Обломову» и «Пяти вечерам». Флэшбеки, где нам являются образы «Утомленных солнцем» пятнадцатилетней давности, делают эту деградацию особенно заметной: перепад давлений способен вызвать у чувствительного зрителя кессонную болезнь.

Эти старые кадры дышат, в них есть атмосфера, настроение, юмор и нежность – то, что составляет неосязаемую ткань художественно преломленной жизни. Но они промелькнут – и мы снова остаемся с плоским копошением, с неразличимой людской массой, и единственный процесс, который составляет существо картины, - процесс медленного, но неотвратимого вползания человеческой субстанции в военную мясорубку.

Меня совершенно не интересуют отмеченные многими авторами исторические несообразности фильма. Как и волшебное воскрешение усопших персонажей. Как и то, что Надя Михалкова за прошедшие годы далеко обогнала в физическом развитии свою героиню. Как и замена Дапкунайте на Толстоганову. Кино не учебник истории, а давнюю уже картину никто, кроме критиков, не обязан помнить во всех подробностях. И у меня нет никакой охоты ловить автора на хронологических и исторических погрешностях: кино есть кино, над вымыслом слезами обольюсь и пр.

Но я думаю, один из главных просчетов «Предстояния» как раз в том, что оно задумано как продолжение основательно забытого, а большинству и вовсе неизвестного – автор фильма явно переоценил хрестоматийность своего давнего творения. Его Котова никак не отнесешь к знаковым персонажам советского кино – это не Алеша Скворцов, не Андрей Соколов и не мой друг Иван Лапшин. Это обстоятельство, на мой взгляд, особенно помешает международной судьбе новой картины – даже “Оскар” не сделал первую часть фильма хитом экранов.

Хотя международный резонанс, по-видимому, принципиально важен для Никиты Михалкова. Он много раз повторял в своих интервью, что первый импульс для продолжения эпопеи дал фильм Спилберга «Спасти рядового Райана»: люди на Западе, мол, думают, что войну выиграли США, а не СССР. Он делал, так сказать, свой ответ Спилбергу, да и западному кино в целом. Возможно, отсюда не вполне осмысленные цитаты из разных фильмов. Ясно, что сцена затопления санитарного судна вдохновлена блокбастером Камерона, сожжение людей в амбаре – картиной Климова, а игра в войну как в оловянных солдатиков со стертыми лицами стала возможной после головокружительного эксперимента Тарантино.

Но у Тарантино игра была азартной, а фирменный азарт Михалкова вдруг ему изменил. Он склеивает свой фильм лениво и как-нибудь: можно поставить кадры так, а можно этак, от перемены мест слагаемых ни смысл, ни ритм, ни тон рассказа не меняются.

Не меняется и ракурс: неразличимая масса, человеческая субстанция. Это определение наиболее точно выражает художественное видение автора фильма. К этому видению Михалков шел долго. Его ранние картины – это яркие, великолепно проработанные характеры, с бездной оттенков и смыслов в каждой детали, от эксцентриады поведения до манеры говорить. В «Сибирском цирюльнике» индивидуальности стали оттесняться массовкой. Если в «Неоконченной пьесе», «Пяти вечерах» или «Родне» помнишь каждого героя, от главных до эпизодических, то в «Цирюльнике» доминируют массовидные масленицы и роскошные балы, механический монстр, продирающийся сквозь тайгу, шеренги бравых юнкеров и государь император на белом коне. Фильм «12» распался на ряд концертных номеров разного уровня – от блестящих до этически и артистически провальных. Эти номера должен был скреплять герой самого Михалкова – председатель коллегии присяжных. Но его функция оказалась лукавой: поначалу он как бы не знал истины, искренне изумлялся открывавшимся по ходу сюжета фактам, а в финале вдруг оказывалось, что он все знал заранее – игра сразу становилась бессмысленной: зритель понимал, что его попросту дурачили.

Но это еще был распад частичный – так сказать, полураспад. Художник в Михалкове уже не владел ситуацией, но еще подавал признаки жизни.

У нового фильма пульс нитевидный. Тонка и прерывиста нить фабулы; главные, по идее, герои пропадают с экрана на целую, по экранным меркам, вечность, чтобы, появившись, почти не продвинуться вперед. А художник вообще не контролирует происходящее. Художник наверняка заметил бы и чудовищно выполненные компьютерные дорисовки, и физиологическую (то есть внехудожественную) омерзительность сцены с нацистской жопой, и запредельную фальшь диалогов девушки с миной, и топорность игры абсолютного большинства актеров, работающих с режиссерского показа, воспроизводящих михалковскую манеру говорить, его интонацию, его как бы интеллигентный, впроброс, матерок. Иногда кажется, что на экране много-много михалковых, только в обличье других, не менее известных актеров.

А характеры исчезли вообще. Есть одномерные знаки-маски: трясущийся от страха начальник пионерлагеря, ретивая пионерка-отличница, капризная дама с люстрой и ее покровитель – мелкий начальник (оба пришли из фильма «Летят журавли»). Чуть разработанней других маска, которую играет Евгений Миронов, но тут работает природный талант этого артиста, способного оживить и восковой муляж, а нормального ролевого материала нет и у него.

Есть в фильме, конечно, главные персонажи, как бы перешедшие сюда из «Утомленных солнцем-1». Но им предоставлено разжижать те же щи, уже давно съеденные и переваренные. И единственное, что здесь разработано со знанием дела, - это некая эстафета властного садизма, которую иезуитствующий Сталин передаст Арсентьеву, и тот окажется хорошим учеником, и будет с тем же иезуитством пугать людей вплоть до обмоченных штанов. В обоих страсть к садизму соединена с порочной страстью к игре на фортепиано. Сделано с неожиданной для фильма душевностью.

Остальным актерам можно только сочувствовать. Толстогановой, которая приняла роль от Ингеборги Дапкунайте, но играть ей нечего. Гармашу, вынужденному свершать нелепейший из обрядов – крестить Надю Михалкову на мине посреди невесть откуда взявшегося моря. Гафту, которого в очередной раз Михалков использует для изображения чего-то опереточно карикатурного.

Хуже всех самому Михалкову в роли Котова. Здесь не стыкуется решительно все. Вальяжный начальственный взгляд – с замасленной спецовкой. Стальные ножи-рукавицы из арсенала Фредди Крюгера – с функцией замученного режимом политзаключенного сталинского ГУЛАГа. У Котова тоже нет роли, характера и драматургического материала, но есть никак не объясненное доминирование над общей массой: он всегда на голову выше толпы, всегда к нему стихийно обращаются взгляды. Это было бы совершенно нормально для реального героя картины, но у героя должна быть хоть какая-нибудь миссия в картине – та, что обеспечит движение сюжету и характеру. У Котова миссии нет. Он, говорят, ищет дочку, но об этом мы знаем только из прессы.

В фильме «12» есть фраза, которая выражает идеологию данного произведения: «В тюрьме ему будет лучше!». Это говорит председатель коллегии присяжных, готовый вопреки фактам признать подсудимого виновным.

Есть ключевая фраза и в «Предстоянии»: «Это - война, единственное наше спасение».

Оба парадокса, конечно, существуют в своем контексте и легко могут объясняться только этим контекстом. Но в них читается довольно стройная система идей. Да, есть идеология, согласно которой народ не дорос до свободы, ее блага могут оценить и с пользой использовать только избранные. Согласно той же идеологии, для эффективного управления народными массами необходимо вечное предощущение близкой войны. Эта идеология предполагает наличие сильного лидера, патера, всевидящего и все понимающего. Она была персонифицирована в образе царя-батюшки из «Цирюльника», в председателе коллегии присяжных («русский офицер бывшим не бывает!») из «12». Ее отголоски теперь явственно, хотя и весьма нелогично ощущаются в ушедшем «в народ» Котове, чей медальный профиль в лучшие годы печатали на конфетных коробках.

Этому Котову теперь в фильме поручено олицетворять народную скорбь. Он солист в хоре. Солист всегда на возвышении. Лица хора всегда неразличимы. Так строится композиция кадра. И отсюда стертость всех без исключения характеров фильма – они автору по большому счету неинтересны.

И происходит главный, самый печальный парадокс «Предстояния». На экране людей перемалывают в фарш и сжигают заживо, по экрану плывут оторванные руки и расплющенные тела, в музыке Артемьева гремит скорбный реквием, а с экрана самым невероятным образом веет абсолютным равнодушием автора к тому, что он показывает. Так актер, в тысячный раз играя надоевший спектакль, работает на чистом ремесле, думая при этом о чем-то своем. Режиссер «Предстояния» думает о Спилберге, о Тарантино, о том, чтобы кому-то чем-то ответить, о том, чтобы кому-то что-то доказать. И доказывает грубо, в лоб, используя аргументы за гранью вкуса и здравого смысла.

Он хочет доказать Западу, что война дорого обошлась нашему народу. И хладной рукой из живых фигурок популярных актеров выкладывает, как мозаику, верещагинский «Апофеоз войны». Он предполагает показать, что именно героизм наших солдат принес союзникам победу над Германией. И успешно забывает об этой задаче. Потому что по логике фильма люди, не готовые ни к чему серьезному, способные идти со штыком на танк и погибающие еще до первого боя, не только побеждать не могут, но не могут и воевать с достоинством – на их фоне, как ни странно, даже карикатурные немцы в фильме выглядят профессионалами. «Вы не понимаете: Россия – это страна, где лузгают семечки!» - объяснял Михалков загадку русской души западной прессе на каннской премьере «Утомленных солнцем-1». Это барское представление о стране и ее людях теперь полной мерой ударило по его первой попытке отразить войну в кино.

В локальнейшей «Балладе о солдате» в одном характере была спрессована вся правда об ужасе, подлости и подвиге войны. В масштабнейшем «Предстоянии» всё, пусть даже внешне достоверное, рассыпалось в хаос большой неправды: там есть в изобилии ужас и подлость, но нет даже предрасположенности к подвигу. В полуторачасовой «Балладе о солдате» авторы умудрились рассказать и о горе, и о страдании, и о героизме, и о причинах нашей победы. В трехчасовом «Предстоянии» ни на что подобное не хватило времени.

И совершенно непонятно, как эти бесформенные Иваны, презрительно осыпаемые с небес дырявыми ложками, смогли дойти до Берлина.

Апофеозом «Предстояния» стала финальная сцена, когда героиня Нади Михалковой, по-взрослому ухмыльнувшись, начинает с неожиданным профессиональным смаком демонстрировать человеку-головешке сеанс стриптиза. Я уже читал об этой сцене прежде, но не предполагал, что ее можно снять с таким откровенным цинизмом, так горделиво предъявив соблазнительные женские стати на фоне разрушения и смерти, а потом патетически взлетев на операторском кране к небесам.

В каком-то старом советском военном фильме я уже видел такую сцену. Смертельно раненный парень умирал, он плакал, что ничего еще в жизни не успел, и просил юную санитарочку показать грудь. И она, стесняясь, чуть распахнула ватник. Сцена была пронзительной и чистой, она запомнилась. Повторение этого эпизода в «Предстоянии» лучше всего характеризует траекторию, которую описало наше кино в отношении к военной теме: от нестерпимой боли до циничной отстраненности, от сопереживания до полной душевной, этической и эстетической глухоты.

Лучший, самый искренний эпизод «Предстояния» - первый. Единственный эпизод, где Михалков как актер абсолютно органичен и во всех отношениях хорош. Его герой лукавит с вождем, играет с ним, как кошка с мышкой, а потом, коварно подкравшись сзади, тычет его мордой в кремовый торт с ненавистным портретом. Сон как сублимация тайных, долго копившихся вожделений. Это значит, ничто на земле не проходит бесследно.

В 250-местном зале привокзального мультиплекса “Атриум”, где я смотрел “Утомленных солнцем-2”, в первый день показа нетерпеливо ожидавшегося фильма было ровно 12 зрителей.

Оставить комментарий



Предыдущие записи блогера :
Архив записей в блогах:
Женечке четыре года.Через пять лет он станет сиротой и окажется в Бузулуке, в детском доме для детей врагов народа И еще документ: Из докладной записки Майкопского окружного прокурора о недочетах во время описи имущества у кулаков 01.01.1930 ...
Этот самый, под патрон 5,45. Практически все, знакомые с категорией баек "медведь и армия", слышали, как пытались убить бурого медведя из автомата Калашникова. Типа подошел к посту/складу. караулке медведь и боец выпустил в него полный рожок патронов, так и не убил, и потому был прину ...
...
Ну уж вентиляция точно... Купила себе водолазку на Озоне. Водолазка у меня уже лет пятнадцать одна, трикотажная, местами вытянулась, носить в приличные места типа поликлиники уже зазорно, вот решила обновиться. Есть, знаете, всякие паблики, где народ выкладывает фотографии того, что они ...
Этот урок поможет вам установить новый градиент. Вы скачали новый файл с градиентом (этот файл находится у вас на рабочем столе или вы уже разместили его в специальной папке для скаченных дополнений) Откройте программу Photoshop. ...