Повелители истории

сообщил Мединский в 2016 году. В идеале несомненность святых легенд должна подкрепляться государственными миллионами на создание высокобюджетного патриотического блокбастера — именно в контексте выхода на экраны одноименного фильма министр не велел сомневаться в историческом содержании истории о 28 панфиловцах (первоначально деньги на фильм собирались при помощи краудфандинга, но более 100 млн рублей в итоге добавил Минкульт).

Мразей конченых ждет не только негодование вновь назначенного председателя, но и уголовные статьи. Судить граждан, неправильно представляющих себе прошлое, можно за сравнение нацизма и сталинизма, оскорбление ветеранов, неуважение к дням воинской славы и памятным датам России. Есть и «спящий» пока закон о регулировании просветительской деятельности, к которому правительство так и не сумело написать подзаконные акты. Нет сомнений в том, что основная вещь, которую сейчас захотят зарегулировать, — это преподавание гуманитарных дисциплин и истории в частности. Многие спрашивают, что же будет дальше, после разгрома политической оппозиции и признания большинства независимых медиа «иноагентами»? Новая комиссия, собранная под Мединского, дает ответ на этот вопрос: дальше будет дело историков.

Табуированными для научного обсуждения оказываются целые эпохи. Под большим вопросом перспективы изучения российско-украинских отношений и российского колониализма в целом. Никогда не будут написаны честные истории войны в Афганистане, новейших войн в Чечне или истории имперских и советских депортаций (знаете что-нибудь о «выселении черкесов» в 1860-е, после чего империя обзавелась безлюдными курортами нынешнего Краснодарского края?). Если вы российский исследователь, вам лучше ничего не писать про Вторую мировую войну вообще, пакт Молотова — Риббентропа и события в Польше в сентябре 1939 года, историю коллаборационизма, жизнь на оккупированных территориях, про блокаду Ленинграда в особенности. Точнее, писать можно, если вы готовы ограничиться повторением патриотических лозунгов, актуальных для обоснования текущей политики российского государства. Но если вы не такой ученый, как Мединский, и не видите научность в том, чтобы придумать приятную для начальства версию происходившего в стране, вам придется туго. В Высшей школе экономики существует, например, выдающийся центр изучения Второй мировой войны, работающий на мировом уровне и включенный в глобальную интеллектуальную дискуссию о смысле случившегося в XX веке, и за этих людей страшно.

В то же время интеллектуальные силы «новых историков» Мединского будут брошены на то, как бы сохранить представление о прошлом, не выходящее за рамки брежневского учебника для вузов, но при этом вычистить оттуда все связанное с коммунистической идеологией и марксизмом. При таком подходе исторический процесс сводится к простой смене наших великих правителей, и подобные блистательные изыскания можно уже нести в Кремль.

Говорят, что в советские времена честный ученый-историк мог найти себе шелтер, занимаясь классическим Средневековьем, а еще лучше античностью, в крайнем случае — эпохой «буржуазных революций». Нужно было лишь в ритуальных целях вставить в предисловие несколько цитат из Маркса. Но и тогда это сильно отбросило назад развитие отечественной исторической школы. Сейчас же токсичными могут стать не только темные страницы Второй мировой, но и любые современные для исторической науки темы. Методология Хейдена Уайта и Фрэнка Анкерсмита, например, разоблачает государственную пропаганду как «еще один нарратив». Гендерная история и история повседневности ставит вопросы о корректности сведения всего исторического повествования к «замечательным жизням наших политических лидеров». Концепция «двух тел короля» Канторовича и вовсе выглядит нежелательной в России.