полуслучайное

hugan — 17.03.2020

у меня тут сделался спорадический набег на ЖЖ (ну как набег: ленту читаю-то я постоянно, комментирую только редко; это меня наши конституционные безобразия подтолкнули написать пост). Повыписываю всякие несвязные сображения понемногу — на болшее сил и времени пока нет... Из «хорошо молчать» и «плохо и бессвязно говорить» выбираю последнее.

..
Многие сейчас как-то осмысляют общие социокультурные исторические изменения, ставшие заметными под действием коронавируса. Человек и несомая им культура имеют порог реагирования, из-за которого изменения не текут без трения, и ландшафт меняется скачкообразно. Он скорее похож на кучу песка, которая не осыпается, пока изменения не перезреют, а потом все приходит в действие разом, новый ландшафт формируется и опять на некоторое время замирает. Разумеется, такие сходы оползней в нем бывают большие и малые, не обязательно разом меняется «сразу все», и легко себе представить все это как некую фрактальную самоподобную структуру, статистически сходно ведущую себя на разных масштабах. Вот и сейчас: кажется (ну или можно ожидать, что) встряска вызвала осыпание, и хочется пытаться обозреть, что получилось.
Вот здесь отмечены некоторые интересные черты: например, люди, как оказалось, как-то не настаивают на очном образовании. Очень может быть, что после волны эпидемии «удаленка» разного рода действительно станет куда более признанной новой нормой, чем сейчас, проникнет в консервативные практики. Встряска проявляет те тенденции, которые шли давно и перезрели, но сам по себе изменить устоявшийся статус-кво не могли. Зато, когда его встряхнула другая сила и песчинки пришли в движение, эти тенденции получают возможность участвовать в формировании нового ландшафта.

Вместе с тем, даже пытаться обозревать ландшафт я не чувствую себя в силах. Очень многие, говоря о «дивном новом мире», видят сразу какую-то антиутопию, китайский контроль за перемещениями, активизацию государств и «спецслужб», всегда ждущих повода нарастить свой контроль, и прочее. Не вижу причин считать, что все непременно должно быть столь мрачно (кстати, говорят, скоро выйдет русский перевод Пинкера о великом падении агрессивности). Мне кажется, скорее индивидуальная осознанность получает подкрепление со стороны реальности, когда люди оказываются в необычных условиях. Например, есть случай лично осознать этическую проблематику: мы внезапно оказались куда сильнее обычного в ответе за жизнь пожилых людей. И новый уровень осознанности/ответственности тоже, думаю, зафиксируется в новом ландшафте.

И еще один связанный момент. Я тут все время провожу ту линию, что границы индивида (границы его сферы влияния, области контроля, его «я») принципиально не совпадают с областью локализации задач, которые он решает, и гораздо плодотворнее анализировать семантику этих задач инвариантно относительно того, какие и сколько индивидов являются их носителями. Индивид соучаствует в задачах, осознанно или неосознанно, и субъектом действий, производимых задачей, правильнее рассматривать задачу, а не индивида или группу индивидов. Это означает определенное взаиморастворение людей друг в друге и в потенциальном будущем, которое они сейчас формируют, это же означает снижение субъективного значения индивидуальной смерти: если каждый важен для окружающего мира своим участием в чем-то большем, чем он сам, то и для самого себя он оказывается важным тем же — хотя бы просто потому, что он в значительной степени мотивируется социально, ищет в своих действиях смысл, признаваемый другими. Текущая история с вирусом, мне сильно кажется, толкает людей к осознанию всего этого. Мышление в терминах общей пользы как искреннего первичного индивидуального желания (не из целенаправленного альтруизма, требующего самоконтроля и вмененного себе в обязанность, а просто потому что что еще делать-то «в этом мире», что еще имеет смысл и интерес делать...) становится как-то более общнпризнанным, что ли.

Если уж я приветствую сетевой способ думания и уход от парадигмы границы субъекта к парадигме рапределенных между субъектами задач — то и буду спокойно применять это на себе, думая вслух. Таково оправдание этих обрывочных и мутных писаний.

..
кстати, еще одна вещь, которую буду пытаться беззастенчиво применять к себе. Есть проблема тщеславия и его осуждения. Мне кажется, более всего вреда этот конфликт приносит в сфере художественного творчества: он порождает и графоманию, и «ложную скромность» и все эти страдания, связанные с авторством, признанием и пр. «известностью и славой».
Хочу, чтобы мне было не важно, кто автор. В частности, не важно, я это или нет. Если что-то кажется мне ценным и живым, надо это говорить — кто не захочет, не прочитает, т е вреда и навязчивости от этого (почти) нет. Часто мне действительно неважно. Но не всегда: даджа признания, особенно если она фрустрирована и обострена, может здорово вторгаться и мешать.

Мне сильно каждется, что будущее искусства — за размытием концепции авторства (приходит в голову анонимный стрит-арт). И с этим связано угасание традиции какого-либо прославления автора и вот этого придыхания в критических статьях типа «только гений мог». Это уже почти исчезло, так пусть исчезнет вполне, и воздух станет чище, люди будут мотивированы собственно художественно-экспрессивными целями, без превходящего «нарциссического», генерирующего как жажду «признания и славы», так и страх «быть выскочкой». В искусстве как раз важно облегчить путь новому голосу, новому слову и смыслу — как эссенциальному компоненту искусства.

Понравилась мысль Шульман, вернее, ее ориентация относительно проблемы «тщеславия» и социального одобрения (как и насколько я ее понял, могу быть неправ и из-за этого не хотел бы приписывать ей собственное искаженное понимание). Мысль та, что раз социальное одобрение — это, очевидно, один из фундаментальный социогенных мотивов, так и незачем его стигматизировать и всячески стесняться. Да, человек ищет одобрения, и это нормально. Это локальный мотиватор, поддерживающий социальную ткань даже там, где высшие мотивы почему-либо (обычно временно) не видны и не действуют. Вопрос только в том, чтобы это одобрение оказалось добротным, действитиельно обоснованным, чтобы оно не растаяло в лонг-терме и не превратилось в противоположность — т е в том, чтоб делаемое человеком было хорошо и полезно не только локально (и ценой ущерба за пределами локальности), а в возможно более широком контексте. Это одобрение локально связывает общество, делает возможной кооперацию даже без привлечения сознательности и осозненности, служит локаьными стимулами, помогающими движению более общих совместных задач.

..
еще недавно имел случай задуматься о том, как люди реагируют на невозможное, на чудо. Что угодно невозможное. Например, заходит человек домой и видит, что у него на потолке вверх ногами стоит незнакомец. Кто-то оказывается в ступоре. Я помню, как в детстве не мог себе ответить на вопрос, как люди себя поведут в невозможной ситуации. Мне казалось, люди прежде всего жутко взволнуются из-за разрушения целостности и связности мира. Но чаще верхних слой, включающий, в частности, всякие формальные знания, тот самый, который не может интегрировать факт, просто отваливается, и начинают работать более практичеси ориентированный опыт, обходясь без связи с ним. Это человек, значит, надо с ним как-то коммуницировать, воздороваться для начала. И это запускает процесс взаимодействия вне интеграции — и делает интеграцию возможной.

Я рос в просвещенческой среде, где связная рациональная картина мира (хотя и ограниченная, но внутренне предполагаемая окончательной, надежной — как механика Ньютона в своей области применимости) была важной частью всего — и, наверно, самого человеческого достоинства. И мне казалось что крах этой картины должен вызвать чуть ли не гибель, раскол до основания и пустоту вместо всего. Позже я постепенно понимал, и теоретически, и на практике, что психика — вероятностно-статистическая штука, сохраняющая стабильность и устойчивость вне зависимости от каких-то единых базовых центральных штук. Теперь это более чем заметно: при столкновении с немозможным ломается только вот эта рефлексивная по своей природе картина, все остальное продолжает работать как ни в чем не бывало. И только теперь мне уяснилось казалось бы очевидное: эта «беспринципность» и децентрализованность глубинной психики не только не противоречит просвещенчеству, но является его условием: рациональная картина должна быть неокончательной, доступной правкам, живой.

..
в самолете (дело было еще в феврле, когда еще было можно) за чтением эссе про Метамодернизм (всячески рекомендую, классный обзор, интегрирующий мнгие тенденции 2000х довольно неочевидным образом) и вот эту новую «структуру чувства», в которой ирония уже ни к чему не нужна, но и серьезность и проблематична и часто неосуществима, и соблазняет упрощеним/редукцией (что может быть серьезнее фундаментализма, домостроя, или, скажем, веры плоскоземельщиков) — и при этом серьезность пытается скреститься с карнавалом, образуя такие более или менее гибридные серьезные карнавалы. Один из способов совместить невсовместимое — размыть границы. И тут гляжу на гугл-карту полета, а мы пролетаем-то над сразу многими полюбившимися местами: Айя-Напа на Кипре, потом внезапно Кабардинка на Черном море, потом (краешком Краснодар и) необъятные приазовские «плавни» с их ракушечными дорогами (рейс был Тель-Авив — Ростов) И действительно, в иллюминаторе этот гористый хвост Кипра, дорога, яхты у причалов в синей воде, и гряда облаков над ними, и она отражается в воде, так что тем более ощутим ее объем — эта огромная картина мира, такая обзорная, какую я всегда себе мечтаю, и вся толща атмосферы вот она, и уже понятно, как будет темнеть эта толща, когда зайдет солнце, и как горизонт будет отбрасывать в нее свою тень — закат в объеме, дающий представление о том, из чего складывается его знакомая с поверхности замли картина; и мы летим в середине этой реальности, и вот, можно телесно, вплотную ощутить все это разом. И тут я думаю: но насколько этот контакт реален? действительно ли я в течение двух часов «побывал» и на Кипре и в Кабардинке? Очевидно, что в обычном смысле нет. Но, с другой стороны, я имел опыт обзора/охвата этих мест, немыслимый при физическом присутствии в них. Мне кажется, вот этот запрос на интегральное понимание, на охват — это одна из ведей, которые мотивируют эту новую «структуру чувства»: задача трудна, почти невыполнима — серьезно охватить необъятное, не уйти в постмодернистское лоскутное одеяло, но и не упростить картину до схемы. Ничего нового: задача на интеграцию, наконец-то разом и «интеллектуальную» и телесно-«чувственную», без надоевшего своей условностью разделения этих аспектов.

Эта мысль так естественна в синеве над морем, но так трудно передаваема в обычной среде (вот я сейчас чувствую, как плохо передал). Странно, как быстро контекст захватывает человека.

..
быв в гостях у людей, где работал большой смарт-телевизор. В какой-то момент представилась жуткая картинка: уютный уголок с креслами и камином, только вместо камина телевизор, а на экране телевизора камин, и в камине огонь. (что-то такое пелевенское, из Поколения-П, что ли.. он любит такое про Ваала-Тофет-жертвенных-младенцев). Потом от делать нечего полез в магазин приложений этого телевизора, и что же я вижу: программа-заставка, симуляция камина с огнем! Но, надо сказать, в реальности в этом никакой пелевинской жути нет. И это для меня проиллюстрировало, как часто человк сам эту жуть сами надумывает и проэцирует. По крайней мере я, хотя изо всех сил стараюсь так не делать.

..
Про «геймификацию» как всеобщий рост интереса к механизмам мотивации. Фитнесс-трекеры, игры, использование локальных внешних мотиваторов для поддержки протекания глобально полезных задач вроде, например, учебы.
Задействовать содержательную мотивацию было бы прекрасно, это было бы идеальное решение, но это трудно. Использовать агрессию/принуждение — все менее примелемо, все видят, что давить на учеников в духе «учи уроки, зараза» можно мягче или жестче, но это в своей основе все равно давление, и видно, как оно загоняет детей просто в тупик, например, в депрессивность. Это лучше чем приснопамятные школьные розги тоько в том отновнии, что пенальти лежит не в области физической боли, а в области межличностных отношений, состоит из осуждения, отвержения, отчасти опирается на совесть. Но жить, уступая давлению, даже если это давление совести, а не угрозы наказания, в современном мире уже, что называется, «не норм», а если не получается жить добровольно, альтернатива — различные размазанные и мягкие формы смерти, их много разных на выбор, начиная с зависимостей. Либо человек начинает черпать силу в борьбе и «живет вопреки», воспроизводя, опять же, устаревший и довольно малоэффективный эмоциональнох-мотивационный паттерн, который я про себя называю «жисьборьба».
Т е для случаев, когда целостности нет и содержательная мотивация не стартует (а таких много, особенно в детстве, в педагогике), приходится искать легких решений в области бессодержательной мотивации, крепиться к типичным хукам, которые представляет "человеческая природа". Выдавать баллы, звездочки, «отлично, так держать» и прочую всякую ерунду. Работающая ерунда — лучше, чем давление. Особенно при понимании, что это ерунда и ее постепенной замене на внутреннюю мотивацию по мере того, как накапливаются ее предпосылки — стартовые знания и понимания.

..
Еще о локальных источниках мотивации: коммент в ответ на https://ivanov-petrov.livejournal.com/2240039.html?thread=145119527#t145119527 о самопринуждении и «силе воли»:

Нужда в давлении возникает, если "смысловая ткань терпит разрыв", для перепрыгивания этого разрыва. Но если разрыв заделать, или если его нет — перепрыгивать его насильно не понадобится.

Знаю по себе, что так бывает — в некоторых любимых областях работы. Этот режим прекрасен, но и угрожаем: его ломают прежде всего внешние социальные проблемы. Например, сроки, спешка, ответственность, превышающая рнекий переносимый уровень, или завышенные ожидания относительно результата.. Проще говоря все, что задевает больные социальные места, очаги тревожности.

я мечтаю о состоянии, когда воля, т е насилие над собой, возникающее поверх внутреннего разрыва связности, но не пытающееся его сшить, а скорее, наоборот, консервирующее - становится просто не нужна. В самом деле: вот то, что есть, вот то, чего хочется, вот то, что надо сделать для перехода, вот затраты и цена. Если все это видеть вместе, воле просто нет места.. Она становится нужна тогда, когда все эти образы не помещаются в голове разом, таогда, из верности в прошлом принятым решениям, приходится действовать из самопринуждения. т е, в сущности, вслепую, видя не цель а лишь прошлые принятые о ней решения, в данный момент неочевидные..

Поскольку полная идеальная связность очевидно недостижима, воля в том или ином объеме неизбежна. Но, думаю, ее явление маркирует собой скорее проблему связности,сем достижение самоконтроля. И эта проблема, хотя не разрешима вполне, в каждом отдельном случае имеет лучшее решение, чем этот костыль, сделанный из ауто-насилия. Во всяком случае, ауто-насилие можно и имеет смысл стремиться делать более мягким..

..
Еще мой коммент в https://ivanov-petrov.livejournal.com/2240039.html?thread=145074471#t145074471 — тоже по тематике, поднимаемой Шульман: удивительный и не вполне мне понятный феномен, когда новые технологии почему-то именно оживляют старые практики, а не создают какие-то свои (ну, "глобальная деревня", "новое средневековье", вот эта "пористая" занятость, прозрачность, институт репутации и пр). Наверно, дело в том, что эти старые практики хорошо проторены, существует обширная сеть проторенных, но (более мили менее) пересохших каналов, и новые технологии случайно актуализируют, побуждают, вновь запитывают, какие-то из них - чем гуще их сеть, тем это вероятнее. Те же прочие, куда более многочисленные, что остались неактуализированными, просто не становятся предметом рефлексии и обсуждения, их нет причины вспомнить. И это сохраняет иллюзию, что оживших практик как-то неожиданно много.

..
Вот.. Много чего еще надо бы написать, но, боюсь, и это малоудобоваримо. ма-ло-у-добоваримо, да

..
TODO добавить фотки, особенно из самолета

Сохранено