ПОЭТИКА РАЗРЫВА / АНДРЕЙ ТАВРОВ

russgulliver — 01.01.2014



СТИХОТВОРЕНИЕ КАК АППЛИКАЦИЯ И ПОЭЗИЯ РАЗРЫВА

Не так давно я был на интересной и содержательной лекции Дмитрия Кузьмина, во время которой докладчик поставил вопрос – благодаря каким признакам можно считать или не считать тот или иной моностих стихотворением? Дальнейший анализ шел по пути установления формальных примет, делающих возможным бытование однострочного текста в качестве стихотворения, а не случайного произвольного высказывания. Например, если в представленной строчке прослеживается ритм, то она может считаться моностихом, а если не прослеживается, то не может. К признакам, удовлетворяющим статусу стихотворения также относились аллитерации и метрические осколки, считывающиеся в моностихе.
Мне кажется, что такой подход к стихотворению, заявленный в данном случае как системно-описательный и формально-статистический, вообще характерен для мышления определенной группы поэтов и филологов, общность которых, вспоминая о романе Гессе, можно с некоторой мягкой улыбкой назвать «педагогической», или даже, если идти за романистом дальше – «педагогически-провинциальной». В романе, как мы помним, на этой территории живут вполне достойные люди.
Что ж, подобное самоограничение научного метода исследования привлекательно по двум причинам – во-первых, дает хорошую защиту от критики и, во-вторых, само же определяет правила игры. Но, надо сказать, что любой выбранный метод исследования парадоксальным образом всегда содержит в себе некоторую предварительную парадигму, в которой уже заложен исход, предопределен конечный вывод.
И чем больше метод ограничен, тем решительнее он будет настаивать на ограниченном (и внешне беспристрастно-аналитичном) результате. В подобном подходе, одним словом, заложен его результат, опирающийся на сам подход.  Грубо говоря, если мне нужны признаки, по которым та или иная строчка может считаться стихотворением, я, обозревая историю и теорию литературы, их найду. А дальше начинаются «бисерные игры», на мой взгляд, не имеющие к стихотворению никакого отношения…
Поэтому я не буду ограничивать себя тем подходом, которым ограничил себя лектор.
Ведь суть не в том, может ли считаться та или иная строчка стихотворением по формальным признакам. Суть в том, может ли считаться это «стихотворение» поэзией.
Ибо при желании я всегда найду формальные признаки для любой строчки, удостоверяющие ее принадлежность к «стиху». Мне просто надо захотеть. Этого достаточно. Ну, еще, конечно, желательно при этом немного разбираться в поэтических приемах, в метрике, ритмике, в дольнике и т.д. Дело в том, что такие «признаки стиха» присутствуют – ВЕЗДЕ.
Находясь в рамках одной аналитически-статистической системы и вводя в них исследуемое стихотворение, невозможно не рассматривать это стихотворение как аппликацию, наложенную поверх собственной совокупности оценок или установок, пусть и опирающихся на прекрасное знание истории отечественной или зарубежной поэзии. А дальше смотреть, насколько данная аппликация удовлетворяет положениям уже сформированных внутри этой системы взглядов.
Поток стихотворений-аппликаций в последнее время стремительно прогрессирует. Аппликативные стихи должны удовлетворять тем или иным групповым представлениям (желательно подкрепленным статистически-описательными возможностями референтной группы экспертов), и не должны нарушать установленные аппликативной поэтикой «конвенции».
Такие стихи обыкновенно пишутся с маленькой буквы, считаются передовыми, каким-то краем стремятся обнаружить связь с политикой, гендерными проблемами, а с отсталой Азией знакомства не поддерживают. Еще – в основном, они все похожи. И это естественно. Аппликативное стихотворение, как и аппликативная поэтика не могут предложить ничего качественно нового, отрывающегося от проторенного пути, потому что осуществляют процесс наложения материала на тот же самый материал, слегка разнясь в цвете и в форме, но не в качестве.
Сущность аапликативной поэтики, поэтики текста, заключается в том же, в чем сущность анализируемого моностиха – удовлетворять ряду предъявленных методологических методов не-поэзии. Забыв о своей гносеологической первичности, а проще говоря, - о таинственном первородстве и «инопланетности» по отношению к банальной логике или формальным правилам референтного пространства, такая поэзия не определяет правила игры, а подчиняется тем, что созданы не-поэзией.
Аппликативность как стиль поэтического мышления – сегодня процветает. Более того, писать по-другому (не так, как, скажем, в Нью-Йорке) считается дурным тоном. Собственно говоря, это те самые издержки неофитов, боящихся своей удаленности от «законодательного центра»,  наблюдая которые, я вспомнил название одной из области Касталии у Гессе.
Это поэтика аппликации.
Но есть и другая поэтика. Та самая, из которой исходила вся стоящая поэзия, включая невольных предтеч аппликативной поэтики.
Это поэтика разрыва.
На ее территории стихотворение - это не аппликация, накладываемая на определенное культурное поле, а разрыв этого самого поля на свой страх и риск. Прорыв его условий и конвенций. Уход от законопослушных правил игры.
Стихотворение, если оно есть акт поэзии, надо рассматривать как разрыв, задавая себе вопрос, в какой точке оно начинается как разрыв и в какой точке кончается. Если скажем, мы прослеживаем молнию, то о ней надо говорить как о разрыве в обычном состоянии атмосферы от точки, находящейся в туче, до точки, где огненный зигзаг завершается в стволе дерева.
Здесь сразу же встают вопросы, имеющие отношение не столько к методу исследования, сколько к природе поэзии. Какова должна быть энергия для того, чтобы этот разрыв произошел? Где находятся ее источники? Каково качество разрыва? Как это пространство разрыва влияет  природу слова? Как это энергетическое поле омывает и смещает привычное значение слова? Как оно искажает или формирует синтаксис? Что смотрит на меня из разрыва? Почему у стихотворения (а значит, и у человека) есть страсть к разрыву доминирующей и монотонной ткани «жизни».
Стихотворение всегда отличалось от обыденной утилитарной и заученной речи, всегда предполагало шокирующий отрыв от нее, разрыв ее – это понятно даже самому поверхностному наблюдателю. Поэтому «стихи это не проза», стихи это то, что заставляет напрячься. Сама рифма осуществляет это первичное остранение, напряжение в пространстве обыденности, она одна настораживает и вырывает оттуда слушателя. Но, дело, конечно, не в рифме.
Существуют куда более мощные орудия разрыва, которые поэзия применяет давно, начиная с «утренних» часов своего существования. Например, троп, метафора. Суть ее в том, чтобы выявить пространство, в котором два удаленных «предмета» становятся близкими, или даже одним и тем же предметом, сливаясь. «Глаза» становятся «морем», а флейта - позвоночником. Или велосипедные рули становятся сияющими морскими волнами, а те – велосипедными рулями.  Как такое возможно для здравого смысла или поэтики аппликации? Никак. Разве что в качестве воспроизводимой цитаты.
Возможной такая  метафора становится в силу способности разорвать ткань и выявить некую особую зону, существующую реально, хоть и не на поверхности мышления, в которой такое сверхрациональное уподобление, такая сверхразумная метаморфоза оказывается возможной и, более того – единственно естественной. Некоторое состояние разума, в котором потенциально всё сходится со всем. Некую область чистой потенциальности, животворящей, изобретающей и играющей, откуда идет мощнейший импульс, дозволяющий осуществлять прыжок поверх барьеров, дозволяющий делать то, что в «хорошем обществе» законопослушной и методологически ориентированной литературы делать не принято.
Метафора существует, таким образом, как место разрыва, в котором руль прыгает к блестящей морской волне, являя тем самым молнию, которая отрываясь от руля, ударяет в волну, совмещая их и объединяя в одно целое в своем шокирующем энергетическом и молниеносном прорыве.
Я сейчас не говорю подробно о свойствах обнаружении чудодейственного «пространства разрыва», обладающего свойствами личностной и мировой терапии, силой для исцеления человека и природы, в чем и являет себя первоначальная и забытая функция поэзии
Хочу лишь обратить внимание на то, что так же, как и метафора или другие «инструменты разрыва» существует и функционирует и само стихотворение, если оно, конечно, оно -  поэзия. Отрываясь от некоторой накопившей потенциал точки, оно выходит в иные, вне-текстовые пространства и измерения (не расставаясь со словом, но преображая его затверженные функции при помощи энергии обнаруженного небывалого пространства) и длится до тех пор, пока не найдет точку с противоположным силовым потенциалом ( от Инь к Ян), в которой стихотворение заканчивается.
Все дальнейшее (в бытовании стихотворения как арт-объекта) есть постижение нарушения правил размеченного литературного пространства, которое осуществлено в стихотворении / стихотворением мастера. Это переход от лавообразного и раскаленного состояния стиха – к процессу остывания, формозатвердевания и дальше – к его аналитическому и спекулятивному осмыслению -  достояние филологии и критического анализа, пища для аппликативного метода.
Но изначальная температура может быть обретена при заинтересованном, углубленном чтении. Для таких читателей стихи не остывают. Настройка себя на прорыв и переживание его свойств, обнаруженных стихотворением, создает читателя заново, исцеляя и его, и мир, благодаря процессу чтения.
 

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив