парт сикс

парт ван
парт ту
парт три
парт фор
парт файв
Было бы логично продолжить хронологию и описать наступления тяжких времен, отъезд всех друзей, связанных с садиком ( то есть, почти всех моих друзей), проводы любимой воспитательницы, как я сижу у нее на коленях и пытаюсь измыслить способс ней не расставаться. ну вот, я уже начала описывать. может быть в следующий раз.
пока переключимся на другие аспекты, для воссоздания правильной атмосферы, а заодно, чтоб отвлечься от хронологии. взрослая жизнь меня не должна была касаться, по идее. в смысле, голодовки-демонстрации-обыски-аресты. То есть, это, конечно, по идее. В демонстрациях я участвовала мало, c голодовками ясно. в обысках и арестах я участвовала в роли пассивного наблюдателя, но все-таки они происходили у меня на дому, так что совсем не заметить было трудно. Впрочем, обыск я помню только один, а было их несколько. первый арест своего отца я тоже не помню, тем более, что дело происходило не дома. Но помню, что я сижу на горшке и мама говорит мне "что мы, без папы не продержимся некоторое время?" Если я сижу на горшке то, наверное, мне мало лет. Логично, что речь шла о "сутках", тогда бы и фраза звучала складнее: что мы, мол, без папы две недели не продержимся. Но, кажется, первый раз папа сидел сутки, когда я была еще совсем кроха, а второй раз я была подростком. Был другой арест, который длился несколько месяцев, а потом папу и его "подела", как он его любовно называл, отпустили. слово "подел" отец выучил уже, конечно, впоследствии, на зоне, и тот арест я помню в деталях. с другой стороны, и первый арест был во многом образователен и какой-то контакт у отца с зэками был, так что слово "подел" он мог и тогда выучить. например, зэки научили его пить чай с яблоками ( в Бутырках, конечно, чая не было, одни яблоки). я не случайно привожу здесь эти рассуждения вслух и попытку расставить события по местам, хотя могла бы для начала навести справки. мне хочется передать тот сумбур, который пребывает в моей голове и по сей день. очень многое происходило, но почти ничего не обсуждалось, воспоминаниями делились мало, какие-то детали я узнала уже после смерти отца. моя эпизодическая память удостоилась высшей похвалы одной близкой подруги семьи: "не голова, а мусорное ведро". но эпизоды стоят не по порядку, тем более, что не всему я была свидетелем.
мне важно сделать отступление. неоднократно я сталкивалась с людьми, которые пытались мне объяснить, что родители загубили мое детство, что надо было сидеть тихо, и ради детей ни во что не лезть. когда-то я пыталась доказывать и объяснять, приводила даже оправдания, из разряда "ну, они же не знали, что не уедут сразу и все станет так страшно". сейчас я понимаю, что дело не в этом. мой отец сидел в тюрьме не потому, что хотел уехать в Израиль, а потому, что ходил по краю. Он знал, чем он рисковал и знал, что это придется расхлебывать и ему, и его семье. и никто, кроме его семьи, не имеет право его за это судить, потому что никто не знает, чего бы стоило ему сидеть спокойно и ждать, когда КГБ смилостивится над ним и отпустит. Помнится, он вспоминал какой-то эпизод бурной юности: где-то выпил, играл в карты, карта шла, шпана вокруг начала вести себя слишком агрессивно. Он разбил бутылку, народ отхлынул и удалось покинуть помещение. Кто-то из нас, детей, издал, кажется, какой-то полувопросительный возглас, как же так, разбил бутылку. "А что же, я буду ждать, пока меня начнут бить?" - ответил он. Привожу я этот рассказ потому, что он отца во многом характеризует. Есть такие люди, которые не могут спокойно терпеть. сейчас принято считать, что противостояние советской власти никак не повлияло на открытие границ, а все решили посторонние причины. Я в этот спор не впутываюсь.И это совсем не попытка сказать, что кто-то вел себя в те годы правильно, а кто-то нет. правильно себя ведет тот человек, который живет свою жизнь. И не бывает, чтобы при этом никто не пострадал. Если бы я не пришла к этому пониманию, наверное, не могла бы начать писать эти воспоминания. больше я к этому возвращаться не буду.
В каждой семье своя мифология и свои коды. Многие события мы именовали короткими словосочетаниями. тот раз, когда отца продержали несколько месяцев, завели дело, и отпустили, назывался словами "под следствием". Демонстрация, которая к этому привела, звалась "с желтыми звездами". период, в который отец исчез на год, назывался "в бегах". Было слово "туризм" - оно никогда не произносилось, со временем я, возможно, дойду и до этого события. Еще мы знали, что в вентиляционной дыре на кухне живет УХО. в раннем детстве, кажется, я его даже там видела, но это был не кошмар галлюцинации, а визуализация текста. на вопрос, "откуда книжка?" существовал ответ "в метро нашел". я, впрочем, таких глупых вопросов не задавала. я довольно поздно научилась читать. книги меня вообще тогда не особо интересовали, я перечитывала по многу раз несколько любимых, а остальные мне были не нужны. я часто замечала, что писатели пишут всякую фигню и неправду, но к этому я постепенно привыкла, ведь на тот момент я уже была школьницей и даже учила всяческие поэмы о Ленине. Я знала, что книжка может быть хорошей, даже если писатель пишет всякую советскую муру; что обсуждать по телефону где будет наша воскресная школа нельзя, а надо спрашивать иносказательно, потому что таковы правила игры, а не потому, что КГБ не знает, где мы будем учиться; что в пионеры мне придется поступить, хотя мой папа называет того, кто нарисован на значке "сифилитиком"; что никому нельзя рассказывать о том, что мы отказники, но то, что мы евреи, ни от кого не секрет.
с чувством страха было странно. у всех маленьких детей бывает период, когда их начинают мучить кошмары и всякого рода тревоги. я отлично помню, что боялась каких-то мифических грабителей, хотя, казалось бы, можно было боятся реальных дядь. но почему-то я помню только один раз, когда я всерьез их испугалась, и судя по свидетельствам, даже плакала, хотя этого я не помню. в основном меня, похоже, ограждал страх сестры и спокойствие родителей (я все больше пишу о своей семье, а не обо всех детях. видимо, от того, что описываю взросление). нам всё объясняли, поэтому неожиданностей было минимум, но те, что были, удались на славу.
вот, например, визит КГБ, с последующим обыском и арестом отца, когда мне было семь лет. я совершенно не помню чувства страха, хотя когда отца увели, я осталась одна и дальше, кажется, последовала абберация - следующий момент, который я помню, это появление мамы. допустим, сейчас, спустя 30 лет, не удивительно, что воспоминания обрывочные, но и в 10 лет этот кусок у меня отсутствовал, хотя я часто пыталась напрячь память и вспомнить, как же выглядела квартира после обыска. так как обыск был формальным, не с целью чего-то найти, а в связи с арестом, то я его не видела - папа закрыл комнату, где я была, сказал, чтоб я пока посидела там, и ко мне не зашли - не хотели, наверное, чтоб я крик подымала, или что-то в этом роде. так что я тихо сидела в этой комнате и боялась, наверное, чем мне еще было заняться, тем более, что хорошо было слышно, как швыряют вещи. но страха я не помню, только звуки. а потом в папа открыл дверь и сказал: "Скажи маме, что меня забрали кегебешники." Хорошо помню, что в руках у него была сумка, уж больно странно она смотрелась, навроде хозяйственной. он ожидал ареста, и мама ему сшила допровскую сумку и все туда собрала. для него это все не было сюрпризом, чего никак не скажешь обо мне. так что со страхом непонятки - да и какая разница...?