О высокодоходном

sublieutenant — 13.03.2025

Из Моабита назад дороги нет. Если оказался здесь – всё, с концами. Дальше тебе дорога лишь одна - в городской ров, где тысячи фунгов годами безучастно полируют высохшие человеческие кости, обгладывая с них всю органику до последней чешуйки. Впрочем, есть еще несколько натоптанных трактов, затейливо петляющих, но тоже неизменно ведущих к той же точке, обретших со временем свои едкие имена – «Тигелькнехт», «Хексенфруштук», «Грабмарширер»…



«Тигелькнехт» - детище алхимиков из Шпандау, которым всегда не хватает подопытного мяса. В Шпандау много алхимических лабораторий, они денно и нощно коптят небо, извергая из своих разверстых стальных пастей зловонные миазмы и зловещий блеск не отгоревших полностью адских энергий. Алхимики из Шпандау платят два с половиной крейцера в день тем несчастным, которые опустились настолько, что готовы ссудить свое тело в качестве лабораторного материала, и платят аккуратно, вот почему их грузовой аутоваген, каждое утро прибывающий в Моабит, всегда оказывается забит желающими под завязку. Полный кузов безропотного, молчаливого, на все готового мяса. Скольких из них этот аутоваген привезет обратно вечером, не знают даже адские владыки.

Если день выдастся удачным, вернутся многие – покрытые паршой и адски зудящей сыпью, с гноящимися глазами, облысевшие, мучимые жаждой, хромающие, но все или почти все. Два с половиной крейцера этим счастливчикам хватит на миску жидкой рыбной похлебки, которая позволит протянуть еще один день, чтобы проверить свою удачу еще разок. Впрочем, многие предпочитают взять щепотку дешевого уличного дурмана. Разведенный с известью и черт знает какой дрянью, похожий на мышиное дерьмо, он быстро сжигает разум, превращая человека в блаженно пускающий слюни обрубок ссохшейся плоти. В таком виде, небось, не страшно играть в эту дьявольскую ежедневную лотерею…

Если же день выдастся неудачный или же лаборатория спешит окончить расчетный проект к императорскому празднику, дело скверное – вернуться может треть от убывших, да в таком виде, что до конца жизни не возникнет желания глядеться в зеркало. Для Стоффкрафта, повелевающего энергиями трансмутации, человеческая плоть – такой же строительный материал, как кровельная жесть или камень, он не испытывает к ней никакого пиетета. Я видел людей, покрытых бугрящейся деревянной кожей, лопающейся и истекающей древесной смолой. Видел людей с роскошными мраморными носами, сделавшими честь античным статуям, и людей, мышцы которых превратились в стекловидную массу, невесть как держащуюся на костях. Я видел людей, которые и на людей-то не сильно похожи.

Один только Папаша Мозес чего стоит. Должно быть, алхимики намеревались превратить его в голема, но реакция пошла непредсказуемо, породив странный результат – раздувшееся и дергающееся тело, состоящее из ороговевшей плоти и тяжелой закопченной стали, которое обречено бесконечно хромать по улицам Моабита одним и тем же маршрутом, время от времени застывая, чтобы выхаркнуть на мостовую из своей скрежещущей утробы пару-другую костяных обломков. Папашу Мозеса можно назвать счастливчиком. Он разучился говорить и мало что соображает, глаза его напоминают пару старых крейцеров, ходивших по рукам много лет, отполированных и со стершимся ликом императора, но он, по крайней мере, не помирает с голоду. Его, сделавшегося живым памятником Моабита, подкармливают прочие голодранцы, и иногда даже чистят от ржавчины. Пожалуй, он еще переживет многих из них…

«Хексенфруштук» - тоже незавидная участь. Ведьмы, обосновавшиеся в Доротеенштадт, хоть и вынуждены соблюдать императорский закон, не допуская кровавых кутежей и стычек, царящих в их исконных владениях вроде Броккенбурга и Хойерсверда, не могут обходиться без свежего мяса. Мышцы, хрящи, соединительная ткань, железы и волосы – все это отправляется в их котлы непрерывным потоком, чтобы превратиться в декокты, притирания, отвары, мази и микстуры, спасающие добрых бюргеров от ревматизма, холеры, чахотки, тифа, подагры и скуки. Однако спрос на их продукцию всегда непостоянен – никто не знает, какую хворь занесет в город на своих крыльях какой-нибудь скучающий демон, какая ядовитая, оглушающая рассудок, дрянь сделается гвоздем сезона на придворных балах, какие любовные зелья войдут в моду. Отсюда и непостоянство спроса. Неудивительно, что каждый месяц «Хексенфруштук» диктует свой прейскурант, стройной аккуратной текстурой обозначенный в расклеиваемых на всех перекрестках Моабита объявлениях.

Так, в этом месяце носы уходят по одному талеру и пять грошей – а в июле стоили всего сорок крейцеров, недурной рост! Видать, скоро на рынок выбросят новый сорт «адской лихорадки» или «паучьей желчи». А может, в город зачастили адские владыки невысокого сана – у них человеческие носы издавна пользуются спросом в качестве муфт, табакерок или забавных сувениров, который, верно, можно послать своим адским тетушкам из путешествия. Глаза выросли до талера и пяти грошей, а голубые и вовсе идут по полтора – редкие счастливчики, еще не сбывшие свой товар, спешат в Доротеенштадт, привыкая смотреть на мир одним глазом – или не смотреть вовсе, коль уж нужда совсем сдавила шею.

Мне рассказывали про человека из числа «хексенфруштукистов», который некогда, до того, как угодить в проклятое царство человекоподобных развалин под названием Моабит, был дельцом на Беренштрассе . Этот понимал, как устроен рынок и знал его правила. Узнав, что в этом сезоне в большой цене селезенка, он дождался, когда все его собратья по несчастью сдадут свои по предложенной ведьмами цене в тридцать грошей, но свою собственную не отнес, перебивался пальцами на ногах, что шли по шесть крейцеров за штуку. Его расчет оказался верен – через какое-то время спрос на селезенку вырос, но редко кто из обитателей Моабита мог ею похвастать. Столкнувшись с опытным барышником, ведьмы вынуждены были поднимать цену – сорок грошей, шестьдесят грошей, восемьдесят пять грошей… К исходу месяца селезенка достигла цены в гульден и продолжала карабкаться вверх, заставляя многих, уже расставшихся с этим комком плоти, завистливо вздыхать. Ну и хитрец же был!

Этот хитрец может и относился к самой презираемой касте Моабита, однако ухватил удачу за хвост. Опираясь на труды мудрецов Фрайбургской школы, он вывел, подкрепив цифрами свои умозаключения, что цена на селезенки будет неуклонно расти, мало того, к концу года достигнет такой заоблачной цены, что будет сулить небольшое состояние. Этот сукин сын был расчетлив и терпелив. Отвечая на все предложения ведьм неумолимым отказом, он терпеливо ждал, пока его активы росли, отказывая себе во всем. Говорят, он даже бросил жевать дурман и начал есть уличный мох, будто бы полезный для ливера – чтобы его единственная драгоценность не потеряла в цене.

Несчастный ублюдок. Можно обмануть ведьму, но не этот город. Он вспорет тебе брюхо, мимоходом, как уличный рингферрейн, не глядя на кошель, может быть просто для того, чтоб посмотреть, какого цвета у тебя потроха.

В октябре тридцатого года демонологи шахты «Анна» в Вестфалии оскорбили подземных духов неподобающе малым даром. Обозлившись, те выпустили ядовитый газ в штреке, отравив всех рудокопов. Может, ведьмы и не способны состязаться в адской силе с патентованными демонологами и магами, но они хорошо знают, какие колеса громоздкого имперского механизма надо подмазать, чтобы получить свое. Они скупили тела горняков за гроши – не прошло и недели, как в город, заботливо переложенные льдом, прибыли двести семьдесят прекрасных новеньких селезенок. Тщательно лелеемые дельцом мечты рухнули одновременно с ценой. То, что еще недавно могло принести ему небольшое состояние, обратилось пеплом – за свою драгоценную селезенку он не выручил бы и двух грошей. Не в силах пережить крушение надежд, этот несбывшийся богач разбил себе голову камнем. И поделом. Если ты пал так низко, что промышляешь подобным образом, тебе уже не выкарабкаться…

Иные утверждают, будто «Хексенфруштук» куда милосерднее «Тигелькнехта», мол, имея хорошую выдержку и здравый подход, можно растянуть запасы своего тела едва ли не на год, сбывая с таким умыслом, чтобы получить наибольшую цену, тогда как чертовы алхимики могут сжечь тебя живьем в первый же день за пару медяков. Не знаю и знать не хочу, как по мне, это как выбирать между четвертованием и колесованием, но для жителей Моабита этот спор сродни конфессиональному раздору, длящемуся десятилетиями.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Архив