О чистой свободе

hyperboreus — 04.04.2025 Как известно, Кант, создавая свою философскую систему, поместил искусство между наукой и моралью. Наука, будучи основанной на нашей способности познания, есть система объективных знаний о природе, которую априорно задает рассудок, чтобы иметь какой-либо опыт вообще. Мораль, проистекая из способности желания, есть система объективных принципов поведения, которую автономно устанавливает разум, чтобы иметь какую-либо свободу вообще. А вот искусство, зиждясь на чувстве удовольствия и неудовольствия, принимает вид совокупности субъективных форм, которую создает способность суждения, выражая таким образом кажущуюся целесообразность как природы (природа как искусный творец), так и свободы (художественный гений). Искусство, таким образом, является одним из видов суждения, а именно эстетической рефлексией, субъективно подтверждающей то, что мы не можем подтвердить объективно.

Бедное искусство, попавшее в сети рационалиста! Потребовался дионисийский гений Ницше, чтобы вытащить его оттуда. Какой художник скажет, что творит ради удовольствия или рефлексии? Нет, абсолютная свобода — вот подлинный исток его творчества. Творю, потому что могу. И это в корне меняет расстановку.

Что, если искусство находится за пределами науки и морали — дальше их, а не между ними? Что, если здесь выражает себя неизвестная (невидимая) Канту, но не менее фундаментальная способность души — воля к свободе? К выходу за пределы любых ограничений и законов, в том числе и автономных, чего не позволяет себе свобода по Канту? Именно эту волю мы можем положить в основание не только искусства, но и религии. Воля к абсолютной свободе требует бессмертия и бесконечности, поскольку смерть и конечность — бесспорные ограничения. В этой свободе утверждает себя не только художник-творец, свободный в том числе и от каких-либо целей творчества, от прикладных задач, познания и морали; в этой же свободе утверждает себя и мистик, стремясь прочь от конечного мира — к состоянию бесконечного абсолюта.

Кант изгнал из своей системы мистику, поскольку (вполне справедливо) увидел в ней претензию на некое знание, получаемое помимо эмпирического опыта. Но ограничивается ли этим мистика? Или в ее ядре — воля к свободе, а не к знанию? Именно так понимали мистику на Востоке. Именно здесь увидели глубочайшее сродство мистики и искусства, которое на Западе до сих пор считают за признак недоразвитости. Мол, у них искусство еще не освободилось от религии, оно все еще вторично, несамостоятельно. Неужели? Скорее несамостоятельно искусство у Канта, коль скоро у него прекрасное — лишь символ нравственно доброго и приуготовляет переход к последнему «без резкого скачка».

В Индии действительно искусство полностью религиозно, мистично (берем мистику как истинное ядро всякой религии). Цель искусства, как и мистики — мокша, освобождение, становление Брахманом. В этом смысле можно говорить об индийском искусстве как искусстве мистики. Напротив, в Китае не сложилось полноценных и всеобщих религиозных форм, их место заняла конфуцианская государственно-этическая доктрина. Но именно искусство в Китае стало высшим выражением воли к свободе и безграничности, породив сокровенную мистику искусства. В обоих случаях мы отмечаем как родство мистики и искусства, так и их отчетливое стремление за пределы любых ограничений — к невыразимому. В этом — глубочайшая тайна человека, для которого наука и мораль — лишь временные способы как-то просуществовать в этом мире, покуда не придет освобождение от него.

Оставить комментарий

Популярные посты:

• Ранее
• Архив