Ноябрьские разговоры


Егор Воронов Горловка. Разговоры
Так пусто на её ноябрьских улицах. Да, и эта, напряжённо дрожащая отнюдь не от холода, тишина. Ещё городская - с шумом проезжающих, от случая к случаю, машин, одиноких телефонных разговоров и скрипа деревьев на ржавом ветру. Единственный из городов непризнанного Донбасса, который остался на "ленточке". Будто бы не хватило ему всего того, что он пережил за минувшие десять лет. Теперь он - и Ясиноватая, и Докучаевск, и Коминтерново, и Саханка, и донецкие Петровка с Октябрём. Весь фронтовой старый Донбасс в одном городе. Минский янтарь дал трещину, но края... продолжают врезаться в того, кто до сих пор не может сделать хотя бы маленький вдох.
"Свет! Дали свет! Да-да, сегодня. Может, и отопление дадут". Две
женщины идут по полупустому местному рыночку. "Да уже отключили".
Говорит продавец хозтоваров справа от них. "Ну, как же так... Всю
неделю не было. Только газом грелись. Ну, как так можно было людей
бросить". К ним поворачивается продавщица товаров для животных:
"Так, они ж там штаб по чрезвычайной ситуации создали. Мы ж
согреться должны уже. Вот ещё комиссию создадут, так вообще
непонятно будет, куда всё тепло от неё будем девать". Кто-то из
стоящих в очереди отвечает: "Людей нет, чтобы котельные запускать и
электричество ремонтировать. На Озеряновке вон машину РЭСовцев
накрыло. Кто будет работать? Из-под палки что ли?". "Так, а что им
предложат? Машин нет. РЭБа нет. Никто же не думал, чтобы запасное
оборудование создать". "Зато штаб создали". "На Курганке вообще
жопа. Спим под тремя одеялами, на кухне дежурим возле плиты, а в
магазин выходим, как на передовой. Ни тепла, ни интернета, ни
света. Ни транспорта".
К вечеру пасмурная пелена неба отпускает город. Выходит солнце и
окрашивает стены и деревья этого города в знакомую ноябрьскую
ржавчину. Но на дворовых площадках нет детей. У подъездов почти
нет, дышащих прохладой, бабушек. Тишина всё также шествует по
улице, примеряя на себя звуки из кухонь и подъездов. Медленно и
тяжело из-за города работает артиллерия, пошатывая стены остывающих
окраин.
"Снова дрон на Собор пошёл". Говорит таксист, приехавший на заказ.
"Ударный или разведчик?". Спрашивает его коллега, который ждёт,
когда настанет его очередь на заказ. "Пишут, что ударный". "Значит,
нужно пока повременить в ту сторону ехать". "На Строяк ездишь?".
"Только на первый поворот. Ну, его - дальше". "Да тут не знаешь,
где попадёшь. Позавчера на рынок прилетело - как угадаешь?". "Да,
шестнадцать человек накрыло кассетками. Как будто мы тут в карты
проиграны все". "Ага. Причем неслышно легло. Ни свиста, ни других
звуков. Бац! И осколки по людям". "А что там на Комсомольской,
доделали?". "До художки. А на "пожарке фрезеруют. Вроде и
хорошо.... но я бы этому радовался раньше. А сейчас - всё как-то
уже всё равно". "Не, ну делают. Это ж хорошо". "Хорошо-то хорошо.
Только не знаешь - зачем тебе эта дорога, если дома тепла уже
неделю нет". "Ну, это да. Голову вытянет - хвост увязнет"
В этом городе больше нет мыслей. Словно что-то тяжёлое, вязкое,
голодное высасывает их в бездну выживания. Почему так? Почему город
оказался не готов к этой осени? Почему он снова одинок?
Предсказуемость оказалась не по силам тем, кто должен был о ней
думать? Как много вопросов, из которых сплетается сейчас эта
ноябрьская пустота. Как много тех, кто не выдержал её давления и
вынужден был оторвать себя от него. Как много тех, кого разрывает
внутри него от постоянно растущего давления янтаря. И как же
молчаливо небо в бесконечных надеждах.
"На радостях люди селёдку берут. Видишь, свет людям дали". Говорит
кассир охраннику в супермаркете. "Это ненадолго. Вот ещё похолодает
и вся система ляжет". "Да абы не стреляли. Может, и наладят всё".
"Может. Что нам ещё остаётся, кроме этого "абы". Люди в очереди
разговаривают о своём, гадая - работает ли терминал на кассе. "Тут
вот русские артисты приезжали. Знаешь, чего говорили?". "Ну?". "Что
они там, на большой земле выступают, а им говорят: "Вы пойте.
Только не про Донбасс". Якобы там уже все устали". "О! Знакомо.
Помнишь, как у хохлов до СВО. Нам-то не привыкать никому ненужным
быть". "Та не, им же там показывают, как где-то что-то тут
восстанавливают и их специалисты работают". "Ааааа! Ну, так это
где-то. Им же про Горловку показывать не будут. А, если и покажут,
то как у меня под домом с трубами". "А шо там?". "Да, трубы копали.
С камерами приехали. Рабочих в чистые спецовки переодели. Интервью
взяли. Камеры уехали. Рабочие поулыбались, обратно переоделись в
грязное, и давай мат через мат пытаться трубу выкопать". "Ну, так
всегда было. И на большой земле". "Но кто ж там будет об этом
думать-то. Они думают, что у нас-то всё закончилось". "Ну, если
человек русский, то он будет понимать, что к чему. А хохлизм - это
же не про национальность. Хата с краю всегда с краю остаётся". "Ну,
да... как и показуха".
Город ложится спать. С холодом, который медленно проникает в
сердца. Ржавчиной осени. Страхами войны. Проблемами мира. Молчат
колокола. Молчат надежды. Смолкают разговоры. Остаётся вера и
завтра. Идти. Дышать. Останавливаться. Идти. Жить.