Новое старое имя в поэзии

hydrok — 28.11.2023

В 20-е годы прошлого века очень популярны были "крестьянские" или "новокрестьянские" поэты, из которых мы сейчас знаем больше Есенина и Клюева.

Одним из таких был Яков Овчаренко (в 15 лет боец дивизии Червонного Казачества Григория Котовского), более известный как Иван Приблудный (полагают, булгаковский Иван Бездомный именно по нему, включая такой факт биографии поэта как потасовка в ресторане литераторов). Его друг Сергей Есенин сказал про него так: «Замечательная стерва и талантливый поэт, очень хороший…».

Но таких советская власть терпеть в какой-то момент перестала, с начала 1930-х многие из них (Приблудный - в 1931) были отправлены в ссылки и практически никто из них не пережил 1937 год. В котором (на подписи к фото ошибка) был расстрелян и враг народа поэт Иван Приблудный.

И - вишенка на торте - Ивану Приблудному приписывается сочинение одного из «канонических» вариантов знаменитой песни «Мурка».

Стихи, кстати, по моему мнению очень-очень у него были неплохие.

Я жениться никогда не стану,

Этой петли я не затяну,

Потому что мне не по карману

Прокормить любимую жену.

Чтобы быть счастливым в наши годы,

Нужны деньги, угольки и мел,

Я же кроме песен и свободы,

Никогда другого не имел.

Пусть же я в любви людьми обижен,

Пусть грущу любимый и любя;

Я принёс из тьмы поникших хижин

Веру неподкупную в себя.

Люди от которых я зависим,

Пусть забудут кроткие слова;

Я не стану перед носом лисьим

Восторгаться благородством льва;

Я в дворняжки верные не мечу

И мои искания не в том,

Чтоб бежать хозяевам навстречу,

Лая и приветствуя хвостом.

Да простит меня моя невеста,

Что ещё не в силах я пролезть

Ни в Правленье сахарного Треста,

Ни в Госбанк, где тоже деньги есть.

Пусть простит, что песнями богатый

Не могу ей предложить в одном —

Ни руки большой и узловатой,

Ни любви под кровлей и с окном.

------

Про бороду

Ой, чуй, чуй-чуй-чуй,

На дороге не ночуй –

Едут дроги

во всю прыть,

могут ноги

отдавить.

А на дрогах сидит дед –

двести восемьдесят лет,

и везёт на ручках

маленького внучка.

Внучку этому идёт

только сто тридцатый год,

и у подбородка –

борода коротка.

В эту бороду его

не упрячешь ничего, –

кроме полки с книжками,

мышеловки с мышками,

столика со стуликами

и буфета с бубликами, –

больше ничего!..

А у деда борода –

как отсюда вон туда...

И оттуда через сюда,

и обратно вот сюда!

Если эту бороду

расстелить по городу,

то проехало б по ней:

сразу тысяча коней,

два будённовских полка,

двадцать два броневика,

тридцать семь автомоторов,

триста семьдесят саперов,

да стрелков четыре роты,

да дивизия пехоты,

да танкистов целый полк.

Вот какой бы вышел толк!

если эту бороду,

да расстелить по городу.

Ух!

1929

--------------

Трамвай № 15

Ветра быстрей, неизбежней могилы,

в кольца закован, огнями гоним,

плавай же, плавай, мой лебедь бескрылый,

лейся по вьющимся рельсам своим.

Гордой руке человека послушен,

в тысячи раз человека сильней, –

всем ты услужлив, ко всем равнодушен,

всюду всеобщий и все же ничей.

Где бы ни шел я – везде ты навстречу,

как бы ни бегал я – ты впереди;

вечно гнетешь мою прыть человечью,

вечно насмешкой гремишь на пути.

Я удивляюсь, я просто не верю,

будто б какой-то мечтатель Уэллс

этому неукротимому зверю

выдумал тесную клетку из рельс.

Сердце железное, лик деревянный;

вечером теплым, при теплой луне

вот ты летишь, как зарница, румяный,

страшный и дикий, как тигр в западне.

Блеском витрин ослепляя прохожих,

как бриллиант в миллионы карат,

вьется и гнется и рвется из кожи

в шумную площадь влекомый Арбат.

Гоголь сидит, Люциферу подобный,

произошедшее он прозевал;

кто ж сочинил панегирик надгробный

тройке, которую он воспевал?

Дальше – Никитская, дальше – Тверская,

шелест бульваров, смятенье Тверской...

Кинематограф, прохожих лаская,

сам не обласкан, исходит тоской.

Бронзовый Пушкин, высокий и мудрый,

но равнодушный к волненью вокруг,

легкому ветру открыв свои кудри,

"Медного всадника" шепчут не вслух.

Скрежет колесный все чаще и чаще,

мимо уюта раскрытых окон,

мимо Петровки, пустой и кричащей,

как сумасшедший стремится вагон.

Глубже и ниже, к подъему крутому,

где отдается с букетом в руке

Трубная площадь бульвару Цветному,

где Достоевский застыл в столбняке.

Где-то намного отстала Плющиха,

где-то надолго остался Арбат;

тихо в квартирах и в воздухе тихо,

тихо колеса гудят и галдят.

Ну же, скорее тяни свою лямку,

пусть попроворней колеса снуют;

я ведь к любимой спешу на Солянку

и опоздал на пятнадцать минут.

Из-за того, что не прибыл я к месту

в срок, предусмотренный милой и мной,

я, может быть, потеряю невесту

и долгожданный мещанский покой.

Но – малозначащая единица

в круговороте забот и хлопот, –

счастьем своим я могу поступиться,

счастье мое ко мне снова придет.

Как же республика?.. В гонке и спешке

лень и медлительность ей не нужны,

ей не скрипеть на разбитой тележке,

ей и секунды в дороге важны.

Ей бы тугие, упругие жилы,

мощные мышцы – и мы победим...

Плавай же, плавай, мой лебедь бескрылый,

лейся по вьющимся рельсам своим.

Июль 1929

-----------------

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мне стыдно за мои стихи,

Что в эти дни разрух и брани —

В них вместо маршей иль воззваний,

Так много всякой чепухи.

Кругом пожар, кругом война,

Окопы танки, баррикады,

А у меня… холмы да хаты

И всюду мир и тишина.

Да стыдно мне!

Но что же вы,

увенчанные и большие,

Гремящие на всю Россию

В страницах грамотной Москвы,

Что дали вы?…

Плакаты, крики,

Сезонных молний вывих дикий,

Нарядность ритма, рифмы зык

И деревяннейший язык.

И это всё, и только это.

И трудно, трудно без конца —

Искать в болтающем поэта,

Иль в завывающем певца.

И счастлив я, что я не стар,

Что еле-еле расцветаю,

Что шелест мая рассыпаю,

Как первый, чуть созревший дар.

— О край мой, — выгон и овин,

Есть у меня отрад отрада, —

Что этих строк немудрым складом

Холодным, каменным громадам

Несу тепло твоих долин.

И я не сам, за мною — рать

Детей затей, сынов событий…

— Не трогайте ж нас, не травите

И не спешите признавать!

февраль 1924 г.

Сохранено

</>